Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

губернатор благодушно велел Сухорукову собрать работный люд для внушения. Этого Артемий не ожидал. Он ужаснулся тому, что не предусмотрел такой оборот дела, и быстро распорядился собрать заводчан, у которых была «гульная неделя». Мастеровых горячих цехов не звали, чтобы не останавливать плавку металла. Собрали рудничный народишко на острожном дворе. Его оцепил отряд солдат под командованием бравого Льва Дуракова. Синие мундиры казаков Петра Сыча отгородили начальных людей от работного люда у подножия помоста.

Следственная инспекция в сопровождении управляющего заводом Сухорукова, главного инженера рудника Эрдмана и прочих заводских специалистов чинно поднималась на помост. Толпа цеховых рабочих в потрёпанных поддёвках и в каких-то вылинявших, пего-рыжих азямах[382] кучилась среди поселян. Они с упованием смотрели на сбор сытых, тепло одетых, благополучных начальников, приехавших решать судьбу работного люда. Курили и негромко переговаривались.

– Кто из их Родичев-то?

– Чё Родичев? Сам Степанов… сам губернатор приехал.

– Жалобницу не сумели донести, так на словах обскажем, каково приходится работному люду.

Вперёд выступил губернатор:

– Почто бузите, работные? Почему убегаете с завода? В чём причина недовольства?

– Дык не платют, барин, – выкрикнул из толпы Семён Горбатый, тряхнув пустой холщовой сумой.

Александр Петрович с грозным видом повернулся к Сухорукову. Артемий потупился, а инженер Эрдман склонился к губернаторскому уху:

– Жалованье, ваше превосходительство, как бы выдаётся-с. Но, надо сказать, с большой задержкой.

И тут же, поймав предостерегающий взгляд Сухорукова, осёкся. Пришлось умолчать о бесконечных долгах рабочих конторе и лично управляющему заводом. Берг-инспектор Кондратий Черемных тоже знал, что заработанные деньги рабочим выдаются крайне беспорядочно в связи с судебным удержанием дохода из-за личных долгов заводчика. Знал и о пагубной практике конторы забирать у рабочих начисленное жалованье за выданные ранее пожитки и провиант.

Берг-говерн вопросительно посмотрел на Артемия Сухорукова. Тот отвёл бесцветные глаза и за спиной проверяющих развёл руками. Мол, не моя воля. Черемных подумал: «А ведь и впрямь, против заводчика не попрёт управляющий. Нет его вины». Решил смолчать. Сухоруков мысленно перекрестился и поблагодарил провидение: «Нет худа без добра. Пусть уничтожили, халды, мою заветную долговую тетрадочку. А нет прилики, нет и злоупотребления».

Степанов тоже не был так прост и наивен, как показалось Кондратию Черемных. Губернатору конечно же был ведом укоренившийся среди сибирских заводчиков скверный обычай «обирать» незаконными «удержаниями» рабочих. Поэтому допускал, что этим грешком изрядно пользуются и на Ирбинском заводе, который должен работать любой ценой. Во имя государства, которому необходим был выплавляемый Ирбинским заводом металл. Во имя Священной империи, которую непреклонный Степанов сейчас представлял в своём монументальном обличье.

А толпа, заполняя паузу раздумий «их благородий», зашумела вразнобой, в который раз повторяя свои «недовольства». Степанов резко вскинул ладонь, разом оборвав разноголосье:

– Не все сразу. Пускай говорит кто-нибудь один.

Из гущи толпы к помосту величественно, с посохом в руке, прошествовал Лазарь Горностаев. И тут Артемий Сухоруков остро пожалел, что выпустил раскольника из острожной тюрьмы: «От я, дурень! Надо было держать отступника под арестом до самого отъезда инспекции. Тем более что в «колодничью» они даже не заглянули».

Лазарь огладил ладонью окладистую бороду и поклонился Степанову:

– Мы люди захолщовы. Живём в оскуде. – Он вонзил колючий взгляд в побуревшую физиономию Сухорукова и возвысил дребезжащий голос: – Мы хотим, чтобы учинили взыск с нашего хозяина-заводчика Патюкова и управляющего заводом Сухорукова. Ибо они не делают нам денежной выплаты и не дают сполна провианта и соли. Мы непомерно обременены работами, а потому мрём от надрыва, хлада, глада и скорбута. А ещё хлопочем о замене рубища.

Лазарь потряс рваным подолом холстинной рубахи и показал обтрёпанные рукава сермяжного кафтана.

– Это что за бородатый апостол? – шёпотом спросил Эрдмана сухощавый окружной начальник Родичев.

– Лазарь Горностаев. Духовный отец новообращённых в староверие жителей Буткинской слободы, – пояснил Артемий Сухоруков.

– Серьёзный дядечка, – хмыкнул Берг-говерн Черемных.

– Не то слово, – поспешил очернить проповедника в глазах депутации управленец, – опаснейший тип. Бежал из Долматова монастыря. Уговаривал своих последователей к самосожжению. По его наущению чуть сорок человек не сгорело. Хорошо военные подоспели.

Степанов неприязненно посмотрел на Горностаева: «Почто терпимость правительства дозволяет быть раскольникам?» Александр Петрович и без этого недолюбливал староверов, а этот каторжанин-душегубец и здесь вводит заводчан в соблазн крамолы, безоглядно режет правду-матку в глаза самому губернатору.

– Мы шли к господину Родичеву с упованьем на заступу, а нас супостаты остопорили и запечатали в поруб[383]. Рази это справедливо? – тряс посохом раскольник.

Степанов и без него понял, что рабочие завода дошли до крайней бедности. И сказал то, что считал должным для себя сказать. Речь получилась бессвязно-лукавой, но выспренно высокой:

– Я – свидетель положения ссыльных. Я могу сказать с отечественною гордостью, что ежели взять в соображение все обстоятельства… нет просвещённей государства на лице земли, кое бы с таким попечением заботилось об участи наказанных преступников. Нет такого правительства, кое в постановлениях на сей счёт благоразумно соединяло бы справедливость с милосердием. Благодарите Его Величество за предоставленную вам милость и усердно работайте во благо Отечества.

– Ась! Чой там бает говоритель? – не понял тугоухий кантовщик. – Когда будут выдавать жалованье?

– А хлебушко? – заволновалась рядом угрюмая рудоразборщица.

– Хрен вам в глотку, а не хлебушко, – зло сплюнул штейгер Сашка Кузнецов. – Слышь, бают: «Робьте, любезные!» А как деньгу платить – «Куда лезете, поганцы!».

Михаил Фёдорович Родичев решил высказаться построже и заговорил сухим, казённым тоном:

– Я удостоверился в вашем общем заговоре. Сам видел, что припасные амбары забиты продовольствием. Я пришёл к выводу, что здесь имеет место быть ложный донос. А ведомо ли вам, что за поклёп наказуют, нещадно бьют батожьём при команде?

– Робить за так не будем! – стукнул о землю посохом Горностаев.

Толпа согласно загудела. Заводской конюх Максим Кушнытьев высунулся из-за спины праведника и задиристо выкрикнул:

– Скажем дружно: на хрен нужно?

Смешки в толпе явно снизили суровость речи. И новые угрозы Родичева, что продолжали монотонно лететь с помоста, бесследно тонули в говоре толпы:

– Ввиду явного вашего сопротивления, я пришёл к выводу, что вам недостаточно одних вразумлений и строгих внушений на словах. Нужны другие – физические силы. Уведомляю вас, что согласно Военному артикулу, по которому вас будут судить за бунт, возмущение и упрямство, без всякой милости имеет место быть наказание виселицею.

И тогда громовой голос столоначальника, как грохот канонады, загремел над толпой:

– Повинуйтесь заводчику, крамольники! Всякий бунт карается нещадно! Иначе прикажу бить кнутом, а самым отъявленным смутьянам вырежут ноздри, чтоб неповадно было!

– И ухи обрублят! – рявкнул Лев Дураков и козырнул губернатору.

Сухоруков торжествовал. Гроза прошла мимо него, а молнии губернаторского гнева ударили