Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

– Впервой, што ли, доброму казаку в крепкие морозы на воле ночевать? А щас ишо не зима. Тока предзимье. Сейчас ещё и утеплимся.

Сыч развернул войлок и накинул его поверх стожка. Затем отстегнул от седла вьюк, достал из него бурку, накинул её поверх мерлушкового полушубка. На лохматую папаху нахлобучил верблюжий башлык. Затем прокопал в копне дыру, неловко полез в сенной схрон, рассуждая про себя:

– Зато соберутся робяты сызранку, а мы с тобой уже тут как тут. В полной боевой готовности.

Но карабин и сабля мешали пролезть в узкий лаз. Пётр снял ружьё, отцепил портупею с тяжёлой саблей и «трофейным» кинжалом. Вытащил из ножен кыргызский нож. Полюбовался узорочьем рукояти и бережно сложил всё оружие в нижний конец дровней. Присыпал сверху сеном и, довольный собой, задом полез в стожок, оставив небольшое отверстие для дыхания. Натянул башлык на лоб, засунул кулак под щёку и заливисто захрапел.

Наутро управляющий заводом вошёл в контору, сел за письменный стол, открыл папку с бумагами. Достал пришедшую накануне депешу с распоряжениями заводчика. Вскрыл письмо, рассеянно скользнул взглядом по неровным строчкам с пляшущими вкривь и вкось буквами: «Опять, поди, Патюков, с бодуна изволил накарябать распоряженьице? Вишь, как руки-то тряслись. Ну-ну, чего изволите желать, господин заводчик? Знамо дело, денежек на новые долги». Артемий с трудом, но вчитался в содержание спотыкающихся загогулек, хлопнул по бумаге и зло выругался: «Чёрт тебя дери! Только уняли заводчан, а тут тебе новая загвоздка. Да разве можно в полтора раза повышать нормы выработки? Это ж смертоубийство! Тем паче сейчас. Работный люд опять взъярится». Головная боль кузнечным паровым молотом забухала в висках, пошла в затылок. В сердцах Сухоруков отшвырнул от себя документ: «Ни за что не буду отдавать такое распоряжение. Пущай хоть увольняет». Он в бессильной ярости вскочил и заметался по кабинету, скрестив руки за спиной. «Как выкрутиться? Как ухитриться, чтоб и не подписывать злосчастный документ, и всё-таки как-то ублаговолить хозяина?» Ничего путного в похмельную голову не приходило. И он стал ждать подчинённых специалистов, которых пригласил на утреннюю разборку произошедших чрезвычайных событий. Попутно с горечью припомнил, сколь ему пришлось на этот раз вынуть из своего кармана на закуп продовольствия: «Как вот теперь покрывать свои издержки? От Патюкова шиш да маленько увидишь. Будет только обещалками кормить. Налево железо не пустишь, Эрдман настороже. Чуть что, живо кляузу настрочит. Уж очень, подлец, на моё место хочет».

Артемий тяжко вздохнул и уже бездумно уставился на письменный прибор. Чугунная «Вакханка» развратно изгибалась перед ним. Было какое-то неуловимое сходство в выражении сладострастного лика жрицы с чувственной истомой круглой физиономии Лизки Жирёхи. И он вздохнул второй раз, но уже сладострастно и благодарно.

А в «колодничьей» избе, едва забрезжило утро, Ванька Сиверцев заколошматил в дверь ногами. Не выспавшийся Федот Глазырин недовольно заворчал:

– Ну, чё те ещё надо, баламут?

Ванька истерично взвизгнул:

– Отправь мя к управителю, срочно! А штоб наверняка, доложи, сучий потрох, што дам ему наколку, где рудное золото искать.

Бекетов, проснувшись, с беспокойством смотрел, как метался в ожидании, громко звеня цепями, карманник. Он лихорадочно трясся. Острые, мелкие, как у хорька, зубы громко чакали. Тихону стало не по себе: «Ах, распроязви! Поди, одиковал Ваньша?» Он хотел перехватить и успокоить его, но тот, злобно ощерившись, отскочил в сторону:

– Не замай! Не хочу я, чтоб меня утопили, как слепого кутёнка.

Бекетов сурово нахмурился: «Неужто скурвился?»

Сумрачный Артемий, выслушав караульного, сначала засомневался: «Откуда каторжанину ведомо золотое месторожденье? Не может того быть. Жизнь выгадывает, варначина. Хотя, чем чёрт не шутит? Мало ли златоискателей сгинуло в тайге? Поди, приговорил разбойник одного из рудознатцев да выпытал заветное место». Возбуждение просветлило похмельную голову. Теперь он хотел только одного: без свидетелей расспросить о месторождении. Он нетерпеливо побарабанил слоистыми ногтями по штопанному зелёному сукну столешницы, отрывисто бросил караульному:

– Веди. Да поживей.

Сиверцев шёл в контору с твёрдым намерением голыми руками задушить управляющего заводом. Рассуждал так: «В останий раз дёрну судьбу за муды! Порешу сволочугу. Там суд да снова каторга. Всё ж лучше, чем завтра рыб кормить». И карманник внутренне содрогнулся, внезапно почувствовав на губах застойный привкус воды из заводского пруда.

Проходя мимо коновязи, Ванька вдруг заметил на дровнях под редким пластом сена безнадзорно валявшееся оружие. Близкое, доступное. На расстоянии вытянутой руки. Ванька даже запнулся. Сквозь сухие травинки в утреннем свете в глаза заманчиво блеснуло серебро нерусского узорочья на рукояти, торчащей из самодельных деревянных ножен. Ноги Сиверцева точно вросли в землю. Весь долговременный опыт «лебежатника» взбунтовался и намертво застопорил ход колодника: «Вот это кучерявка!» Он не мог оторвать загоревшегося взгляда от рукояти поясного ножа.

Выводной толкнул задержавшегося подконвойного в спину прикладом ружья. Карманник притворно упал на землю. Барахтаясь, он делал вид, что запутался в цепях. Наконец, кое-как приподнялся и начал «распутывать» гремящие звенья. Служивый терпеливо выжидал. Изредка он скучающе глазел по сторонам. Ванька выждал момент, когда конвоир на мгновенье отвернулся. Рука опытного вора неосязаемо скользнула в зазор боковой решётки и бесшумно вынула кинжал из рукотворных ножен. Секунда и кыргызский клинок незаметно скрылся в рукаве сермяжного кафтана. Он тут же «распутался» и торжествующе ухмыльнулся, глядя в глуповатую голубизну глаз ротозея-конвоира: «Эх ты, разиня лупоглазая! Прощёлкал клювом. Аля-улю! А жало-то тю-тю».

Ощущая сжатой ладонью гладкое лезвие клинка, Ванька тайно ликовал. Судьба фартанула ему. И этот шанс он не собирался упускать. Входя на крыльцо, мысленно упрекнул Бекетова: «Худо Полтора Ивана подумал про меня. Вишь, как морду напоследок отворотил. Нет, братан. Я хуть и крадун, да не гад. Ты-то прост, а я – с загогулиной в башке. Ты хочешь биться с подручниками, а я самому змею подколодному квас выпущу».

Сухоруков оторвал глаза от «Вакханки», когда за спиной острожника захлопнулась дверь. Конвоир козырнул, вытянулся и застыл, как безмолвный хонгарайский истукан. Сухоруков испытующим взглядом смерил фигуру арестанта. Ванька Сиверцев стоял развязно, небрежно перебирая кандальные звенья пальцами левой руки, потому что пальцами правой руки крепко удерживал в рукаве острое лезвие кыргызского ножа. Каторжанин нахально, с игривым намёком, щурился на управляющего заводом. От такой демонстративной наглости Артемий чуть не скосоротился. Казалось, что он с железным скрежетом раздвинул крепко сжатые губы.

– Ты об чём хотел-то сообщить мне, варначина?

Сиверцев красноречиво скосил серые глаза в сторону конвойного и сквозь зубы процедил:

– Убери ухогрея. При нём я базлать про энто не буду.

Но Артемий опасался оставаться с глаза на глаз с арестантом.