Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

– Говори так.

Сиверцев крутанулся на месте:

– Нет так нет. Я двину лытки обратно. Больше ты от меня слова не услышишь.

Он выразительно черканул себя ребром ладони по горлу:

– Мне легше под кнутом сдохнуть, чем с псом конвойным желтизной[386] делиться.

– Погодь ерепениться, – буркнул Сухоруков и задумался. С одной стороны, он помнил, как однажды беспалый каторжанин его чуть было не зарубил саблей «Ермака». С другой стороны, лишние уши ему тоже были не нужны. Да и специалисты на раскомандировку должны были с минуту на минуту подойти. Тоже нежелательно. Артемий колебался. Недоброе предчувствие скользкой змейкой проползло по груди: «Уж больно отчаянные глаза у этого колодника». Ему вдруг показалось, что из-за спины арестанта выглянула конопатая рожа Пашки Жибинина. Сквозь огненно-рыжие лохмы бывшего приказчика блестели… золотые рожки. Бес плутовски скорчил рожу, вильнул гибким коровьим хвостом, золотой кисточкой охвостья. Управляющий откачнулся: «Чур меня!» Мотнул стриженой башкой, и видение пропало. Тогда Сухоруков решился. Он вытащил из-за пояса пистолет и положил на зелёное сукно. Снял со стены злополучную саблю и упрятал в книжный шкаф. Затем приказал конвоиру:

– Постой за дверями.

Конвойный вышел из конторы, громко хлопнув дверью. Сухоруков выжидательно уставился на арестанта:

– Ну?

Ванька понизил голос до полушёпота и мягко, как рысь, скрадывающая рябчика, шагнул к письменному столу:

– Слухай сюда, начальник. Были мы с товарищами в побегах. Помните, поди? Я да Тишка Бекетов, да бабай ветхий – Мирон Петров. Бродяжили недалече, вёрст двадцать от Ирбы. Жили в таёжном глушаке.

– Короче, – буркнул управленец, – некогда мне с тобой языком трепать. Скоро прийти сюда должны. Давай по делу.

– И то, барин, чаво мешкать? Помешают ишо… – вдруг покладисто согласился карманник и на пару шагов придвинулся к Сухорукову. – Короче, не поладил я с Полтора Ивана. Повздорили из-за шубы. Богатая она была. С бобровым воротником. Сверху сукно кубового цвета…

Он ближе подкрался к управляющему и доверительно пояснил:

– Помните жалобницу старшего Патюкова? – корявое лицо вора осветилось хвастливой улыбкой. – Это мы его лопотной амбар обчистили.

Вдруг Сиверцев помрачнел и слёзно пожаловался Артемию:

– Так вот. Он мою кровную барахлину взял и спортил. Ножиком, гад, отчекрыжил подол у шубы.

– Не морочь мне голову! – нетерпеливо рявкнул управленец и схватился волосатыми руками за разболевшуюся вновь голову. – Без тебя башка трещит, спасу нет.

Он поднял пистолет, прицелился и опасливо прикрикнул:

– А ну, варначина. Отступи назад, а то как пальну.

– Чичас, барин. Сей минут, – затораторил Сиверцев, отступая на шаг. – Значится, остервенел я на него и ушлындал в тайгу. Пошёл было на закат солнца. Добрёл до склона горы. Там ключ бурлит. А вокруг него свежие ямки накопаны. Глянь, а рядом два сцепившихся мертвяка валяются. Один из них, бородач, саданул, видать, молодого в живот лезвием, а тот руками намертво вцепился в горляк убивца. В святцы не зырь – дикие горбачи[387] фарт не поделили. А при них лотки и прочая дребедень для добыванья золота. Рядом два тугих заплечника лежат. Пошарился я в них, а там мешочки.

Ванька вновь осторожно придвинулся и перешёл на свистящий шёпот:

– Взял один…

Артемий затаил дыхание. Он возбуждённо впился горящим взглядом в лихорадочно блестевшие глаза арестанта. В забытьи отложил оружие в сторону:

– Ну?

– Увесистый такой, – вкрадчиво продолжал Сиверцев. – Пощупал. Вроде как камушки. Достал один, а камешек-то жёлтый. Там этих мешочков ажно на цельный берковец[388] наберётся. Гадом буду! – Ванька сильно даванул себя в грудь кулаком.

У Сухорукова перехватило дыхание: «Берковец. Это ж где-то пудиков десять будет? Да на таком золоте как подняться-то можно?

– Темнять стало, – полушёпотом продолжил рассказ Сиверцев и, звякнув цепями, переместился на полшага вперёд. Сухорукову почудилось, что на руках и ногах кандальника не чугунные, а золотые кандалы. И при каждом осмотрительном шаге каторжанина сладкозвучно бренчат золотые цепные звенья.

– Слышу, волки где-то выше по горе завывают. Думаю: «Э-э! Нет. Вернусь-ка я назад к товарищам. Щас мне не с руки волчьей сытью быть».

Озорно играя шалыми глазами, карманник слегка выставил правую ногу. Прикинул: «Метнуть, што ль? Нет сноровки. Могу и промахнуться. Нет, Ваньша, охолонись. Бить надо наверняка».

– А золото? Золото-то где? – просипел пересохшим горлом Артемий и вцепился слоистыми ногтями в зелёное сукно.

– А золотишко я заныкал, – задорно подбоченился Сиверцев. – Чай, не дурак. Там приметливое дерево было с глубокой расщелиной в стволе. Всё в неё спустил. С земли и невдомёк будет, што там. А мертвяков с их барахлом в овражек сволок. Рассудил: «Пущай в буерачке чуток подождут, когда их волки сожрут. Им таперича без разницы. Глядишь, набьют серые требуху под завязку и меня не тронут». Сотоварищам своим я про схрон ни гу-гу, а вот тебе скажу. Ежели сговор будет.

– Ишь ты! Сговор, говоришь? – недобро улыбнулся сухими губами Артемий. – А ежели я сегодня же велю тя, как щенка паршивого, в пруду утопить?

Он одарил Сиверцева чугунным взглядом, и тот почувствовал, как вновь неотвратимо погружается в тёмную пучину на илистое дно пруда. Смертный ужас заледенил тело арестанта:

– Как Лазаря-то? Воля твоя, барин. Тока и золота тебе не видать. – Карманник осклабился. – Энто место я один знаю.

Артемий сжал кулаки. Ему почудилось, что где-то снова хихикнул бес, почувствовал его над своим плечом, и тот пылко зашептал в потное ухо:

– Ну же! Решайтесь, господин управитель. У дурака Патюкова завод выкупите. Сами полноправным хозяином станете-с. А Эрдман пущай занимает вожделенное место управителя. Жилу вам помогу сыскать. Ещё и золотопромышленником будете-с.

– А дорогу показать можешь? – отрывисто спросил управляющий.

– Могу. Отчего не мочь? Даже нарисовать могу. Я ж баял, это в двадцати верстах от рудника будет.

– Рисуй.

– Э-э, нет, господин хороший. Задаром? Сначала сговор.

– Чево ты хочешь, каторжня?

– А поменяй мне судьбу. Из колодничьей выпусти. От связок ослобони. Пачпорт купи да сотню рубликов золотом отвали.

– А не жирно будет? – окрысился Артемий.

– А как инако-то? Воля хороша с умом да с деньгами. А штоб тебе дурная мысля в башку не заползла утопить меня, как слепого кутёнка, то сварганим дело так…

Карманник близко подошёл к столу и указал пальцем на листы бумаги:

– Напишешь мне расписку. Так и так, мол: «Я, управитель завода Сухоруков Артемий Захарыч, обязуюсь беглого каторжника Ивана Сиверцева всем энтим снабдить». Я энту гумажку верному товарищу на сохраненье отдам. Ежелив што, тебя шибеница[389] шелковой петелькой приголубит.

Карманник неприятно ухмыльнулся и изобразил удавленника – скривил физиономию, выпучил серые глаза, выкатил длинный бледный язык на бок.

– Баш на баш, господин управитель.