Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

заляпанную кровавыми отпечатками, расписку покойника. Расправил её и внимательно прочитал. Недоумённо пожал плечами: «Галиматья какая-то!» Скомкал лист и выбросил в картонную коробку для мусора. Но другая бумага заинтересовала не меньше. В этой депеше заводчик Патюков требовал от Артемия Сухорукова увеличения норм поурочных выработок. Это была уже не бредятина смехотворных обязательств перед беглым каторжником. Этот документ мог стать входным билетом в сияющую будущность горного инженера. Эрдман, не колеблясь, придвинул к себе приказ хозяина и недрогнувшей рукой написал: «Принять к исполнению».

Когда в кабинет собрались заводские специалисты для обычной раскомандировки, он объявил им о сверхурочном увеличении выработок и потребовал довести это «новшество» до сведения рабочих. Те довели. И довели до новых волнений. Не успел работный люд остыть от недавней смуты, как новые требования разворошили старые «угли» недовольства, и вспыхнула новая искра негодования. Рабочие и мастеровые решительно побросали работу в цехах и дружно пошли за объяснениями к конторе, уже к новому управляющему заводом. Горный инженер Эрдман с конторскими служащими вышел на крыльцо и с надменным прищуром оглядел угрюмую толпу. Фальшиво улыбнулся и фамильярно-снисходительно бросил:

– Напрасно, братцы, вновь недовольничаете! Ну, подумаешь, чуток увеличены уроки. Зато заводчик обещал в этом месяце сделать выплаты.

– А нам што таперя? Сдохнуть у плавильных печей? – зло выкрикнул приземистый садчик.

– И то. Рождаемся не на жисть, а на смерть от натуги, – поддержал его тугоухий кантовщик и матерно выругался.

Пушистый муш под нижней губой Эрдмана нервно задёргался. Горный инженер стыдливо покраснел и со скрытым недовольством посмотрел на матершинника. Но взял себя в руки, сдержался и с приторной ласковостью, бархатным голосом начал увещевать рабочих:

– Добром прошу, братцы. Приступайте к работам.

– Не будем больше робить!

– И так от натуги грыжа трешшит, – возмущалась толпа.

И доброжелательная сдержанность нового управляющего разом куда-то улетучилась. Губы вновь затряслись, и он пронзительно выкрикнул:

– Не доводи до греха, быдло! Это приказ самого господина Патюкова!

– О как! Уже не «братцы», а быдло? – с издёвкой передразнил его заводской конюх Максим Кушнытьев. – Вот те барская натура наружу и попёрла. Глянь-ка, робя! Не успели от одного шкуродёра избавиться, как новый кровосос вылупился. Все они одним миром мазаны!

– Эх, ма! Тяни, братец, лямку, пока не ляжешь в ямку! – подлил яду как всегда неугомонный охальник Санька Пугачёв.

– Прекратите бесполезное упрямство и выходите на работу, – пытался снова строгостью взять Эрдман. – Иначе я с высочайшего губернаторского позволения вынужден буду применить меры полицейского исправления.

И внезапно выпалил:

– Всех… всех ослушников накажу палками, а зачинщиков этого безобразия предам военному суду.

Молчание замерших людей прервал напористый голос Максима:

– А может вы, господин управитель, всех нас… – широким жестом руки он обвёл мрачную толпу и зло улыбнулся, – перетопите в пруду, как Лазаря Горностаева?

Эрдман удивлённо поднял брови.

– А можа, Бекетова и Сиверцева тожа втопили? – во всю глотку заорал семинарист Санька Пугачёв и погрозил кулаком.

– Мне об этом ничего не ведомо, – растерянно пробормотал Эрдман и отступил к дверям, за которыми уже торопливо скрылись и заперлись изнутри на щеколду конторские служащие.

– Брешет, Иуда! – взревела толпа. – Бей его, робя!

Санька Пугачёв вскочил на крыльцо, схватил инженера за глотку и притиснул к запертой двери:

– Признавайся, гнида. Где их прячешь?

– Не зна-а-ю. Я тут ни при чём.

Он обморочно закатил глаза, обмяк и начал медленно сползать вниз. Пугачёв разжал пальцы и с досадой посмотрел на свалившегося к его ногам управленца:

– Окочурился, что ли? Ну, и у кого теперь дознаться?

– Может, из энтих кто знает? – предположил заводской конюх и кивнул в сторону двери.

– Я знаю! – вынырнул из толпы шустрый подлекарчонок Афонька. – Дядька Федот вечор баял, что оне в колодничьей сидят.

– Айда, мужики, выручать Тихона и Ваньку! – громко закричал Максим Кушнытьев.

– А энти? – Пугачёв лягнул каблуком запертую дверь.

– Не до них. Вытаскивать робят надо, пока в живности ещё. А эти пущай подрожат малость в норке. Дойдёт черёд и до них.

Максим махнул рукой и повёл раздражённую толпу за собой в сторону секретной колодничьей. В тот же момент дверь конторы торопливо распахнулась, и пожилой инспектор Митрофан Иванович втянул потерявшего сознание Эрдмана вовнутрь. Громко ухнула надёжная чугунная щеколда, и острожный мир вновь раскололся надвое.

Ссыльные ворвались в колодничью. Увидев возбуждённых, готовых на всё мужиков, Федот Глазырин сам отдал ключи. Отомкнули дверь в тёмную камеру, и весёлый голос Саньки Пугачёва возвестил:

– Робя, хорош ночевать! Не пора ли дёргать с царёвой дачи?[393]

Бекетов, ослеплённый ярким утренним светом, сощурил глаза, тяжело поднялся навстречу. Лязгая цепью, завозился на гнилой соломе и Ванька Сиверцев. Перебивая кандальный звон, Санька громко загремел связкой ключей:

– Бум снимать брушлеты? Али так сойдёт?

– Бум, бум, бум! Алё-малё… – сразу вскочил с места Сиверцев и первым протянул руки. Пока одни мужики снимали цепи, другие втащили в темницу за шиворот бесчувственного надзирателя, надели на него брошенные на пол ручные кандалы и замком припечатали к настенной цепи, приговаривая:

– Посиди сам на чепи, кобель сторожевой, поймёшь, что почём…

– Что за буча у вас на воле? – осведомился по ходу Ванька, и Максим, как мог, поведал о повышении «уроков» заводчиком Патюковым.

– Видишь, весь рудник загудел. Терпелка кончилась, – кивнул на толпу заводской конюх.

Рабочий люд, ожидавший арестантов на улице, дружно поприветствовал освобождённых и загомонил призывно на новый погром.

Бекетов вскинул вверх ладонь и повысил голос:

– Ша, людки! Неча вперёд батьки в пекло лезть. Перво-наперво надо захватить в воротной башне пушки и часовых убрать со сторожевых вышек. Мы с Ваньшей поднимем на бузу наших. Их ещё по времени не должны угнать в штольню. Как мы кинемся к башенным воротам, так и вы… – он повернулся к Максиму Кушнытьеву и Саньке Пугачёву, – не замедлите вступить в драку.

И что-то шепнул на ухо семинаристу. Тот мгновенно испарился.

– Не боись, братцы, – задорно выкрикнул Сиверцев, – я нашим к бузе секретный варнацкий знак подам.

– Ну, с богом! – перекрестился Тихон, и они с Ванькой задами-огородами подались к бараку.

В это время каторжников как раз выводили на построение. Прихватив кирки и обушни, они неспешно строились в две шеренги. Конвойные тычками и окриками подгоняли их. Наконец, лейтенант-артиллерист дал знак караульному, и тот, как обычно, начал утреннюю поверку, а каторжане, как всегда, неохотно отзывались бесстрастными, глухими голосами. По окончании переклички солдаты оцепили колонну с двух сторон и повели через площадь к воротам. Вдруг за углом послышался пронзительный свист, и навстречу колонне выскочили Ванька Сиверцев и Тихон Бекетов. Бузуй громко скомандовал:

– Браты! На уру![394]

С криком «Ур-а-а!»