Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

чертыхнулся: «Да пропади ты пропадом, чёртова забава! Одни напасти от тебя. Кабы не заводчик, давно б отдал в переплавку». И на секунду замер. Ему вдруг показалось, что клинку не понравились мысли хозяина, и тот в ответ сверкнул солнечным лучиком: «Погоди ужо!» Удивившись бессознательной иллюзии, Сухоруков быстро спрятал «раритет» в ножны, повесил на гвоздь и бухнулся в кресло, всем нутром своим почуяв новые приливы страха. Словно сел не в кресло, а на злобно тлеющую пороховую бочку.

Глава вторая

Колодничья берлога

Конвойный Фёдор Глазырин сначала обрадовался, когда его определили надзирателем в колодничью избу. Думал себе: «Смутьянов всего двое, и те в цепях. Никуда не денутся. А ты сиди себе в тепле на табуреточке, покуривай да поглядывай. Лепота! Не то что быть конвоиром. Чуть свет, в любую непогодь тащишься с каторжнёй в гору до штольни, караулишь там без роздыху и гонишь потом обратно. Да строго блюдёшь, чтоб всех довести в целости и сохранности. Тягостная, муторная служба. А тут…» Но и часа не прошло, как от благодушия служаки не осталось и следа. Балабола и баламута Сиверцева мирная «цепная» жизнь в колодничьей никак не устраивала. И весь первый день, нарочно гремя цепями, он метался вдоль сырой стены промозглой комнаты. Четыре шага вправо к слюдяному оконцу с тесовой задвижкой. Четыре влево до кадки-параши. В глазах служивого Глазырина аж зарябило. И он для острастки щёлкнул затвором.

– А то было на стенку полез, – рассказывал потом сменщику о Ванькиных проделках Федот, – мол, достанет до потолка али нет? И таки достал. А ещё, когда я случаем задремал, выкрал у меня кресало и поджёг соломенную труху в углу колодничьей. Чуть всех не спалил, поганец. Если б не параша… Уж больно пакостный этот карманник! Глаз да глаз за имя. А бузуй, братцы, и того хуже. Хуть и сидит втихомолку, а подойти боязно. Глянет грозно, точно ведмедь, что тебя задавить хочет. Ведмедь и есть. Так что, братцы, опаску имейте…

В следующую смену Федота Ванька был непривычно тих. Он неподвижно сидел на соломенном тюфяке, бессильно привалившись спиной к бревенчатой стене. Надзиратель облегчённо вздохнул, деловито сел на свой табурет и начал заворачивать «козью ножку». Вдруг карманник схватился за грудь и начал лихорадочно царапать её грязными ногтями под грубой холстиной рубахи. Потом надрывно закашлял и выплюнул на подбородок сгусток крови. Глазырин сунул недокрученную цигарку в карман, взял винтовку и в сомнении уставился на арестанта. А Ванька, незаметно подмигнув Тихону, закатил страдальческие глаза под корявый лоб и смиренно так просипел посиневшими губами:

– Алё-малё, дядька. По ходу, за мной Загиб Петрович[377] пришёл. Вишь, жевалки все в крови. – Он широко разинул рот, пальцами растянул потрескавшиеся губы.

Даже на расстоянии были видны окровавленные дёсна острожника. Федот вопросительно взглянул на Бекетова. Тихон нахмурился и отвернулся, пряча улыбку. Сиверцев закрыл лицо ладонями, зашёлся в истеричном вое:

– А-а-а! Жить хочу. Зови, падла, лепилу![378] – и забился в судорогах, выгибаясь на гнилой соломе. Затем внезапно стих, обречённо вытянувшись на полу. Надзиратель обеспокоенно склонился над арестантом. Карманник приоткрыл мутные глаза и укоризненно прохрипел:

– Не поминай лихом, Федот. Жаль, без покаяния испускаю дух.

И тут Глазырин всполошился: «Этой замороки мне ишо не хватало? Командир слова в оправданье сказать не даст. Сразу в морду кулаком». Он в спешке послал выводного[379] за лекарем Зиновием Ноздрёй. Тот, как всегда, неспешно собрался, шатаясь ввалился в колодничью избу к без пяти минут «покойнику». Залез грязными пальцами в рот, пошарил по дёснам, схватил и вытянул наружу язык в сгустках крови. Брезгливо обтёр пальцы о подол рубахи и ознакомил надзирателя с медицинским заключением:

– Зря тока беспокоили. Знаю я энтого притвору. Умышленно дёсна себе расцарапал.

«Покойник» моментально ожил. Метнул воспалённый взгляд на неустойчивого в ногах целителя и злобно рявкнул:

– Разуй луполки, шкуродёр. Не вишь чё ли, жабры у мя кровякой заливат? Тащи давай в свою лекарку.

Зиновий невозмутимо качнулся, утробно икнул и равнодушно процедил:

– Щас! У меня и без тебя гошпиталь недужными работниками забит. А ты хуть сейчас сдохни, не велика потеря будет.

Ванька взвыл и остервенело вцепился зубами в костяшки пальцев:

– У-у-у, сволочи! Выпустите мя отсюда! Заживо себя сожру!

Он уставился на Глазырина и начал до крови кусать и глодать свои кисти рук. В серых глазах карманника заметались сумасшедшие огоньки. Федот испуганно повернул смятенное лицо к лекарю и указательным пальцем покрутил около своего виска:

– Рехнулся, что ли? Глянь, совсем озверел! Может, его в дом для недоумков отправишь?

Нестойкий эскулап, безразлично взирая на выходки Сиверцева, густо дохнул на Глазырина сивушным перегаром и небрежным тоном «прописал» целительное «средство» от хвори:

– Дурака валяет! Вломите «хворобе» пятьдесят розг – сразу полегчает! – и хлопнул дверью, как печатью на медицинском документе.

Сиверцеву стало обидно. Он резко сел, осмысленно и долго посмотрел на надзирателя:

– Чё? Испужался, серый барин?[380] Алмазно я тебя разыграл? – И захохотал от души, повалившись на кучу гнилой соломы.

И пока Федот хлопал глазами, не зная, что делать, Ванька уже снова сидел серьёзным «остолопом»:

– Скучно тут у вас, Федот, как в берлоге. Хуть бы поведал, чё да как там на воле? Всё веселее будет.

– Как в берлоге, гришь? Ой, не бедуй… – Федот покачал головой, поудобнее устроился на своём табурете, нащупал в кармане курево и стал скручивать «козью ножку». – Ну, слухай сюда. Тропу к шахте вы, я так понимаю, знаете. Сами днями топтали. Дык вот. Странные вещи стали здесь твориться. Особливо в том месте, где чащоба прямо к тропе примыкает. Вот намедни случай был…

И услышали арестанты действительно странную историю.

…Пригнали, как обычно, каторжан в шахту. Караульный, что стоял на выходе из штольни, вдруг заплясал на месте, схватился руками за живот и умоляюще крикнул сослуживцам:

– Братцы, я скоренько отлучусь до ветру. Брюхо шибко скрутило.

– Да гнездись здесь, коль припёрло, – посоветовал пожилой солдат.

– Не-е, робя, я на виду не могу, – сконфузился молоденький паренёк.

– Вишь, какой стеснительный, – зубоскалил другой конвоир. – Ну-ну, давай. Только наскоряк. Не дай бог командир с проверкой припрётся.

– Дело говорит, – серьёзно поддержал его пожилой солдат. – Ты знаешь, он у нас здряшной. Разбираться не станет. Все зубья тебе вышибет.

– Я тута… Недалече. Вы ежели что… Свистните.

Солдатик подвернул полы шинели, побежал вверх по склону горы, юркнул в заросли и… пропал. Его покричали, поискали на Железной горе и отступились, признав дезертиром. В тот же день минусинским полицейским надзирателям