Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

чего, Иван, в углу затихарился? – Волостной голова шевельнул строгими бровями в сторону берёзовского десятника Лалетина. – У вас-то они первей всего должны были быть?

– Дык, окружью обошли Берёзовку. Чай, не дурачьё в деревню соваться.

Все дружно закивали головами в поддержку десятника.

– Ежели кто думает, что чужой огонь не жжёт, – ободрал жёстким взором напрягшиеся лица Пётр Худоногов, – то здря. Всех касаемо. Велено нам стать заставой на путях варначьих. Так что, собирайте мужиков с ружжами и цепных кобелей позлюче с собой захватите. А там, глядишь, и команда из Минусинска подтянется.

Старшины мялись, недовольно чесали затылки, досадливо ворчали:

– И когда тока крестьянину спокой будет?

– Понагнали ссыльных со всей Рассеи на наши головы. А мы расхлёбывай.

– И то правда. Гоняйся тут за каторжнёй, как будто нам других забот нет.

Худоногов невольно возвысил голос:

– И с кажного десятого двора по бекетчику[373] выставьте, чтоб сельное жило врасплох не захватили. На авось да небось полагаться неча. От караула не уклоняться. Знаю я ваших. В случае чего – взыск с вас. Всё! Сполняйте.

Закряхтели выборные. Поворчали, да делать нечего. Разъехались по своим поселениям исполнять распоряжение волостного головы.

Вечером, когда начало смеркаться, курагинский старшина Демид Спиридонов самолично пошёл проверять назначенных дозорщиков. Останавливался у изб, где посреди двора торчал длинный шест, указывающий на очерёдность караула. Подошёл к одному из таких дворов и огляделся по сторонам. Дозорщика и в помине не было. Только у высоких глухих ворот стайка мальчишек с визгом играла в «казаки-разбойники». Сын домохозяина, Митька, вихрастый оголец с озорными глазами, с пристрастием «пытал» одного из них, взятого в «плен» конопатого соседского парнишку, и больно крутил ему красные уши:

– Говори секретное слово, морда каторжанская.

«Разбойник» обливался слезами, но крепился:

– Фигушку понюхай, гуран[374] душной.

Демид рывком отодрал озорника от «пленника», тряхнул за шиворот:

– Уймись, казачонок. Зови, Митька, батьку.

– Ща-ас! А зачем? Батяня дрыхнет. Умаялся на хозяйстве, – огрызнулся, шмыгнув курносым носом, мальчишка.

– Так отец же дозорить должон сёдни.

– Дык, дядька Демид, я за нево, – с готовностью вертанулся на месте сорванец. – Вишь, у мя и «полномочный» знак[375] есть.

Он вытащил из кармана портков дощечку с сургучной печатью посередине и отверстием для верёвочки, которой дощечка привязывалась к шесту. Митька с гордостью повертел ею в воздухе.

– Ну-ну, – помрачнел курагинский старшина и в сердцах выругался, – нашёл, хрен волосатый, ково послать!

– Не боись, дядька Демид, – бойко отпарировал малолетка. – Мы играть играем, а не заигрываемся. По сторонам один из нас всегда зырит. Околицу караулим.

– Сопли подбери, караульщик. – Старшина с досады отвесил ему подзатыльник и свернул на соседнюю улицу.

У одной из «дежурных» изб, спиной к старшине, топталась на одном месте мешковатая фигура в высокой каракулевой папахе и длиннополой холщовой поддёвке, с одноствольным ружьём на плече.

– Славь те, осподи! Хуть тут сторож нормальный.

Но даже издали Спиридонов заметил, как неловко «страж» придерживал приклад ружья. По склонённой набок голове, Спиридонов догадался, что дозорщик опасно вжимается щекой в металлический затвор оружия. Другая рука караульщика то и дело ныряла в оттопыренный карман поддёвки. Кедровая лузга ружейной картечью выстреливала из-за спины и сыпалась в утоптанный и заплёванный снег.

Шагая к дозорщику, Демид напряжённо гадал: «Силантий? Нет. Мелковата персона для грузного хозяина пятистенка. Может, сын его, Макар? Не похоже. Та ещё орясина. Не чета энтому бекетчику». Догадка ошпарила, словно крутым кипятком: «Поди-ка, умники, тоже вместо себя в караул отправили парнишонку? Никак это их младшой, Федька». Демид взорвался негодованием, подскочил к подростку, рывком развернул сторожа к себе лицом и от изумления разинул рот. Из-под серого каракуля, надвинутого на бугристый лоб, высунулась дряблая «картофелина» носа и сжатые в язвительную гузку лиловые губы пожилой селянки.

– Тю-ю! Тётка Порунья? Да ты-то чё здесь делаешь?

– Как чё? Бачу ворогов, – бодро отрапортовала жена Силантия.

– А Силантий иде?

– В извоз подрядился хозяин, – выпалила бекетчица.

– А Макар? – возмутился старшина. – Пошто он-то не вышел?

Тётка Порунья только ладошками всплеснула:

– Што ты, што ты, голубь сизокрылой! Тож в междудворку[376] наладился. Вдвоём-то ловчее деньгу на подушные заробить.

Увидела, как потемнело лицо курагинского старшины, а серые глаза налились свинцовым гневом. Бойко подбоченилась и поспешила заверить:

– Да ты не сумлевайся, Палыч. У меня глаз вострый. Доглядаю я варначьё. Не пропущу-у вражину.

Демид вздохнул и хмуро посоветовал бабе:

– Ты, тётка Порунья, ружжо-то не прижимай шибко к башке. Не дай бог отстрелишь.

«Стражница» громко рассмеялась:

– Да ты што, старшина! Сбрендил? Хто ж мне даст из ружжа пулять-то? А то ты моего Силантия не знашь? У него ж все патроны наперечёт. Зажилил их и надсмехается: «Тя, баба, с таким зловредным ндравом, варначьё и без того убоится. От страха в штаны наложат».

Баба захохотала, а Демид только рукой махнул и пошёл проверять следующий «пост». У шеста, на завалине избы, сидел и вовсе скрюченный дедок в тёплой телогрейке. Старичок, пока день не погас, узким ножичком ловко вырезал из деревянной баклушки детскую свистульку.

– А хде Павел Онибин?

– Я за нево, – охотно прошамкал дедок. – Не вишь, што ли?

– Вишь-то вишь… – сердито передразнил его Демид Спиридонов. – А пошто ты-то тут торчишь, хрен старый, а не Павел?

– А чё? Он – Павел Онибин, а я – Еремей Онибин. Тебе кака разница? Все одного корня Онибиных.

Старичок отложил заделье в сторону, достал кисет с махрой, завернул «козью ножку» и сладко задымил. Затем лукаво прищурился на рассерженного старшину, добродушно похлопал сухонькой ладонью по завалине:

– Да погодь серчать, Демид. Уважь старика, присядь.

Протянул тряпичный кисет и словоохотливо предложил:

– Лучше сверни цигарку да посиди рядком, покалякай со мной. Мне не скушно и тебе роздых.

Ещё не остывший старшина сел рядом со стариком, набил свою трубку предложенной махрой. Дедок скосил лукавый глазок:

– Сам посуди, старшина. Я, как старуха моя померла, стал вовсе бессонный. Чуток покемарю и всё. Сна до утра ни в одном глазу, хуть подпорки вставляй. Так я уж лучше тут на завалине посидю. Мирскую службу посправляю.

– Эт не служба, а одна лихота! – вместе с клубами едучего махорочного дыма выдохнул обиду Демид Спиридонов. – Наших мужиков с печи не сгонишь, покуда зад не припечёт. Один хитрован бабу вместо себя выставил, другой ещё хлеще – ребятёнка в дозор отправил.

– Так крестьянский распоряд приказыват, – заступился за односельчан старик. – Спать ложиться рано, вставать затемно. Дела житейские. То сено надо с лугов вывезти, то хлев от назьма убрать, то дров к зиме нарубить. Никакую работу упустить нельзя.

– Ну, не-ет! –