Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

– Артемий Захары-ч, ла-пушка-а…

Глава четвёртая

Странное затишье

В это время в Малой Ирбе жизнь замерла в тягостном ожидании. Остановились подземные работы в Железной горе. Каторжане бесконвойно слонялись по баракам. Пекли овсяники[364], отгребая часть зерна из законного харча заводских коняг. Варили в общем котле те же жидкие овсяные щи[365], обильно сдобренные смертниками-клопами.

Но пока что не разбегались. Ночи в тайге были холодными. Здесь же, без надзора вооружённой охраны, жилось пусть не сытно, но сугревно и вольготно. А скитаться по тайге, когда вовсю зазимье, никому не хотелось.

Рабочие завода работу тоже оставили. Но и домашними делами занимались вяло, неохотно. Все просчитывали время, которое ходоки потратят на дорогу до Минусинска и обратно. Выходило, что ждать нужно было не менее недели. Поселенцы то и дело поглядывали на околицу Малой Ирбы и гадали, какие вести, добрые или худые, принесут народные челобитчики.

Время невозможно долго тянулось и для запертых в казарме солдат, и для заводских специалистов. Судьба словно надсмеялась над ними, поменяв местами с невольниками. Очутившись в затворниках, они в первый день возбуждённо метались по помещению, возмущались и долбили прикладами в прочную окованную железом дверь. На второй день обшарили все углы казармы в поисках хоть каких-то припасов. Конечно же ничего не нашли. Кухня для острожников и солдат находилась далеко, рядом с каторжанскими бараками. К исходу третьего дня среди нестойких духом затворников начались вспышки голодного недовольства.

В этот вечер солдаты, пользуясь длительной передышкой, чинили обмундирование, сушили прелые портянки. Кассир и маркшейдеры унылой кучкой сидели отдельно от солдат и брезгливо воротили нос от портяночной вони. Широкомордый Лев Дураков в расстёгнутом мундире валялся на соломенном тюфяке солдатских нар и невозмутимо созерцал потолок. Первым не выдержал инспектор с болезненно-жёлтым лицом. Он раздражённо указал длинным пальцем на командира караульной службы и желчно прогнусавил:

– Господа, нам что? По милости нашего бравого вояки здесь с голоду подохнуть?

Дураков, не двигаясь, лениво покрутил пальцем конец лихого уса. Пренебрежительно скосил в его сторону заплывшие глаза и гаркнул:

– Сгасни, кисляй! Я думаю.

– Мухоблуд! – истерически взвизгнул инспектор. Он скрестил худые руки на груди, приняв гордую позу общественного обвинителя, негодующе возопил:

– Гляньте-ка на него, господа. Он, видите ли, изволит думать. Тут действовать надобно. Неповоротень!

– Что-о? – Лейтенант-артиллерист резко подскочил и подбежал к скандалисту. Залихватские усы на опухшей физиономии молодчика встопорщились, как у взбешённого кота. Он угрожающе закрутил кулаком у носа пожилого инспектора. Эрдман незамедлительно пошёл к ним, успел оттолкнуть занесённую для удара руку:

– Полно, господа! Постыдитесь.

Инспектор сник, испуганно всхлипнул и припал к груди спасителя. Залепетал жалко, маловразумительно, растирая слёзы по желчному лицу:

– Я, понимаете ли, больной человек. У меня брюховница. Мне нельзя жить без постоянного питания. От этого делается колотьё и вздымание чрева. У меня распорядок-с.

– Потерпите, уважаемый Митрофан Иванович, потерпите. Наверняка подмога к нам придёт. Надо держаться, – успокаивающе гладил по плечу рыдающего специалиста Олег Дмитриевич.

– А гузёная кишка у тебя часом не болит? – ядовито осведомился Дураков. – А то давай вправлю её пинком. – И он зло пнул в запертые двери, окованные железом.

В это время мимо казармы шёл Тихон Бекетов. Беспокоясь за Аграфёну, он решил сходить в женский барак за новостями. Услышав грохот, увидел, как пошатнулось подпирающее дверь бревно. Остановился, поправил скособоченную подпору. Ещё насобирал крупных булыжников и для надёжности завалил почти на треть вход в казарму. Постоял, подумал и направил свои стёртые коты обратно в мужской барак, где по случаю затишья кучно бездельничали мужики, коротая долгий вечер.

Сумерничали мирно, спокойно и даже как-то по-семейному. Каждый занимался, чем хотел и чем мог. Ни у кого не было ни гроша, поэтому никто спьяну не колготился и не дебоширил. Одни отсыпались на нарах. Другие ковырялись шилом, пытаясь посадить кожаную латку на рваный обуток. Третьи чинили драные арестантские халаты. Мастеровитые каторжники вырезали из корневищ запрещённые охраной трубки. За отсутствием табака заядлые курильщики набивали чашу чубука сухим чабрецом и пробовали его раскуривать. Травяной дым слоился в спёртом воздухе и даже немного перебивал привычную вонь немытых тел и прелого тряпья.

Шебутной Ванька Сиверцев изловчился и без денег картёжничать с захожим гостем Санькой Пугачёвым. Молоденький подлекарь[366] Афонька Манрышин пялил глаза на азартную игру взрослых и всем сердцем «болел» за охальника-семинариста. Мальчишка сразу же привязался к нему за бесшабашный, весёлый нрав. Бездельные барачники забавлялись тем, как Сиверцев «разводил» на игру в «Горку» поселенца, не сведущего в хитрых уловках картёжного надувалы. Сначала отставной семинарист «продул» те щегольские ичиги, что приобрёл «за так» у Пашки Жибинина. Затем отчаянно махнул рукой и поставил на кон новые штаны. Очень быстро гость остался при пиковом интересе.

– Скидавай портки, – равнодушно потребовал Ванька Сиверцев.

– Будь милосерд! Ради братолюбия, не взалкай исподнего моего, – возопил обжуленный Пугачёв.

Зрители, окружавшие игроков, давились смешками.

– Ничего не знаю. Игра была лобовая[367], – ухмыльнулся тот. – Отдавай манатки.

Барачники дружно поддержали ушлого карманника:

– Не возгудай, орясник.

– Надо было думать бестолковкой прежде, чем на заветное[368] играть.

– Смирись. Противу правил кобылой не правят.

Скверно ругаясь, Санька стянул портки и швырнул на нары Сиверцеву:

– На! Аспид подколодный! Дай хоть, лихоимец, какое-нибудь рубище срам прикрыть.

Но Ванька, потешая публику, напоказ потряс вишнёвым тряпьём своих, некогда щёгольских штанов и насмешливо развёл руками:

– Алярм-с, тралям-с! Уж не обессудь, Саня. На «нет» и суда нет.

– Гореть тебе в аду, греховодник, – под громкий хохот барачников проклял шулера Пугачёв и сердито уселся на нары. Он натягивал на голые колени подол сатиновой рубахи, представляя, как по темноте будет добираться домой босым и голозадым. Афонька Манрышин сидел рядом с огорчённым товарищем и молча ему сочувствовал. Сиверцев обвёл лукавым взглядом публику и решил продолжить бесплатное представление. Он хитро прищурился и обратился к подлекарю:

– Эй, малой! Может, тоже сыгранём?

– Не-а, – шарахнулся от него парнишка. – Щас-с! Штоб без портков остаться? Видали дурака…

– Не гоношись, оголец. Честному вору в подлость мелюзгу раздевать до кишок. Играть будем для близиру. На челбаны.

Шулер поощрительно похлопал его по щуплому плечу.

– Харэ менжеваться. Раскидывай «гадалки».

И тот сдался. Уж очень хотелось испробовать картёжный азарт. Разумеется, парнишке сразу невероятно «повезло». Сиверцев деланно огорчался и громко подзадоривал новичка:

– Ну, везуха! Ты, недорослик, в полном авантаже![369] Такого фарта я ещё не видал.

Польщённый подросток победно отсчитывал звонкие щелчки в корявый лоб шулера и радостно хохотал. И вскоре почти все обитатели барака