Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

Наконец, Сиверцев взмолился:

– Будя. Невтерпёж уже. Давай сыграем на интерес в «Белую берёзу».

– Это как? – насторожился парнишка.

– Ну, это значит на желание. Я в проигрыше – выполняю любое твоё хотенье. Ты – я вожу тебя на аркане. Лады?

«Фартовый» Манрышин и на этот раз выиграл. Желание его было по-детски глупым. Ликуя, он отбил двадцать хлёстких ударов деревянной ложкой по заду «неудачника». На следующую партию Сиверцев приготовил новую «замануху». Предложил на кон поставить «самих себя». Пацану это показалось безобидной выдумкой. Он легкомысленно согласился. «Заманка», как и положено, кончилась, и «везунчик» тут же проигрался вдрызг.

– Ну, всё, паря, теперя ты будешь прислужничать мне целый месяц, – нагло рассмеялся ему в лицо победитель.

Подлекарчонок замер. Каторжане смотрели на будущего невольника с сочувствием. Теперь «раб» должен будет выполнять все требования «господина». Безоговорочно. Без права на протест. А уж Сиверцев-то был способен на самые каверзные затеи. Но острожники не вмешивались. И отыграться сорванцу не было уже никаких шансов.

Хлопнула барачная дверь. С озабоченным видом вошёл Бекетов:

– Браты, надо нам у казармы дозорных поочерёдно выставить. Я там закать к порогу сделал, но догляд всё одно нужон. Вышибет бревно охрана, нам мало не покажется.

Здороваясь за руку с Пугачёвым, Тихон удивился:

– Ты что это, гостенёк, клопам на съеденье телешом сидишь? Вспотел, что ли? Чай, у нас тут не жарко.

Пугачёв конфузливо тряхнул пышным чубом и смущённо признался:

– Я это, Полтора Ивана, тово… не удержался от греха. Сатано искусил мя…

Бекетов метнул взгляд в сторону расстеленного на нарах лоскута ткани. Там россыпью валялись игральные карты. Сиверцев, вжав голову в плечи, суетливо собирал их. Тихон укоризненно покачал кудлатой головой:

– Однако я смекаю, кто энтот сатано. А, братка?

Ванька взъерепенился, возмущённо вскочил с нар и обиженно выпятил вперёд нижнюю губу:

– Это законный шанец! Орясник самовольно профукал свою лопоть.

– Законный, братуха? – голос Тихона загремел над сальными лохмами картёжника. Он схватил карту, показательно провел пальцем по шероховатостям проколов на «рубашке» картонного прямоугольника. Сунул её под нос шулера. Сиверцев потупился, а рассерженный Бекетов сверкнул гневным взглядом на притихших острожников:

– Одночассни тя! А вы куда смотрели? Аль неведомо вам, что играть на «заветное» по каторжанскому закону не дозволительно?

– Дык они не из нашенских. Ссыльнопоселяне, – попытался снова оправдаться Ванька.

– А сейчас един закон для всех. Мы должны быть, как пальцы в едином кулаке, – Бекетов крепко сжал загрубелые пальцы в мосластый кулак. – Нам розниться никак нельзя. Все за одно дело стоим.

– Остынь! Поняли мы тя, поняли, – неожиданно для карманника поддержали Бекетова каторжане. – Ванька, верни терпиле барахло. А то…

Сиверцев торопливо забормотал:

– Да я, братцы, так… Шутейно. Вас же хотел позабавить. На фиг сдались мне его пожитки?

Он с сожалением вернул портки и ичиги обрадованному семинаристу. Бекетов одобрительно кивнул и повернул разговор на старое:

– Ну, так как порешим с дозором? Охотники найдутся или черёд установим?

– Я первым пойду караулить, браток, – вызвался карманник. Уж очень ему хотелось и загладить свою вину, и избегнуть нового внушения от сердитого побратима.

– Хорошо. Иди, однако, – смягчился Бекетов, принимая его показное рвение за осознанное раскаяние в содеянном жульничестве.

Сиверцев незаметно ткнул острым локтем в бок Афоньку Манрышина, указал глазами на дверь. Затем, прихватив под мышку васильковую шубу с замызганным бобровым воротником и беспечно насвистывая, вышел из барака и стал поджидать своего должника. Подлекарчонок незаметно выскользнул следом. Один из барачников, кивая на дверь, поинтересовался у Тихона:

– Вы што? И впрямь братовья? Вроде обличьем не схожи и выходкой рознитесь?

– Братья, да не кровные, – смущённо пояснил Тихон.

– Однокупельники[370], штоль?

– Нет. Крестовые, – хмуро ответил Тихон. А чтобы больше не лезли к нему с расспросами, тоже вышел наружу: «Пойду попроведаю Аграфёну. Как она там?» И повернул к женскому бараку.

Сумерки подкрались незаметно. У казармы дозорщики нашли потайное место возле забора – подальше от крохотных оконец строения, откуда могли пальнуть солдаты, но держа под наблюдением запертую дверь. Ванька присел на кучку колотых дровишек, откинулся спиной к высокой поленнице и уже сонно пробормотал:

– Зырь, вшивка, во всеглазье на входняк казармы. Да не вздумай свинтить. Найду. Так в бубен дам – жбан отвалится.

Подлекарчонок зябко поёжился, размазывая по щекам обидные слёзы. Где-то на Железной горе глухо зарычал зверь. Из таёжной темноты зловеще ухнул филин. Дрожь пошла по телу парнишки. Он с ненавистью посмотрел в сторону сопящего мучителя, скорчил кислую мину, скрутил дулю и сунул ему под нос:

– Фиг тебе! Фиг тебе! Нашёл прислужника. Я Полтора Ивану пожалюсь на тебя. Он задаст тебе выволочку.

Осторожно, на цыпочках, отошёл в сторонку и задал стрекача в рабочий посёлок. Домой. К мамкиной горячей похлёбке и тёплому лоскутному одеялу. Не успел он добежать до дома, как вдоль казарменной стены к крошечному оконцу прокралась тёмная фигура в распахнутом полушубке и с узелком в руке. Подставила полешко, потянулась вверх и поскреблась ногтями по обтянутой брюшиной раме:

– Артемий Захары-ыч, лапу-ушка-а…

Караульный солдат, что был внутри на стрёме, замер, прислушался: «Кажись, бабий голос». Приоткрыл створку окна, просунул дуло винтовки:

– Кто там? Щас стрельну.

Каторжанка испуганно отскочила от стены:

– Ой! Опужали! Не стрели, не стрели, солдатик. Я к Артемию Захарычу.

– Погоди, баба. Щас я командиру доложусь. – Караульный подошёл к валявшемуся на постели Льву Дуракову, откозырял: – Ваш бродь, тут баба пришла. Управляющего спрашивает.

Лейтенант-артиллерист вскинулся с нагретого места и ретиво подскочил к полураскрытому оконцу:

– Доложись, баба. Кто такая будешь? Да подойди ближе, дур-р-ра, не бойся, стрелять не будем.

– Это я, Лизка. Артемию Захарычу похарчевать принесла, – захныкала ночная посетительница.

– Кажись, это Лизка Жирёха. Каторжанка, которую управляющий при себе в экономках держит, – шёпотом подсказал командиру подошедший горный инженер.

– Нет тут твоего Захарыча. Наверное, удрал с рудника, – гаркнул командир отделения.

Каторжанка с готовностью вытерла кулаком жалостливые слёзы и облегчённо вздохнула.

– Баба с простинкой в голове. Надо вызнать у неё, что на руднике происходит, – посоветовал ему Эрдман и приник к оконцу:

– Скажи-ка, милая, Артемий Захарыч давно ли пропал?

– Дык как наши заперли вас тута, так об нём я ничево и не ведаю. Думала, он с вами здеся укрывается.

– Значит, бунтовщики управляющего не поймали, – обрадовался Олег Дмитриевич и живо всем сообщил: – Подмога, господа, наверняка будет.

И снова спросил Лизку:

– А не могла бы ты отворить дверь?

Каторжанка ойкнула, округлила бесхитростные глаза, всплеснула мягкими ладошками и испуганно замотала головой:

– Чой удумали. Да рази я подыму такое бревнище? Там и опорок[371]