Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

– Я не верю своим ушам! Это ж курам на смех! Иметь взвод гарнизонных солдат и не удержать смутьянов в остроге!

Сухоруков не выдержал, расцепил челюсти уже побуревшего одутловатого лица:

– Своими силами нельзя было ничего поделать. Солдат большая убыль.

Их осталось всего-то одно отделение.

Он поднял резкие морщины широкого лба к жёстким коротким волосам:

– Да и те давно сошлись с недовольными рабочими. Друг друга уже по имени-отчеству величают. К подавлению бунта стали совершенно не пригодны.

Чиновник презрительно скривил губы, вздёрнул вверх сытенький подбородок с аккуратно подстриженной бородкой, ожёг уничижительным взглядом Артемия:

– С чем я вас и поздравляю, сударь.

Сердце Артемия оглушительно забухало огромным молотом, а потом вдруг болезненно замерло. Как будто внутри широченной грудной клетки невидимый работяга-кузнец взбунтовался – отбросил кувалду в сторону и с шипением выпустил весь воздух из кузнечного меха. Дыхание в пересохшей глотке спёрло. Затылок заломило от заклокотавшей злобы. Задыхаясь, Сухоруков тяжело шагнул навстречу Бенскому, цедя сквозь зубы:

– А от вас только несколько новобранцев-рекрутов вместе с Дураковым поступило. Дураков ваш и есть полный дурак… Столько дров поналомал, а оборонить от шибеников[361] не смог.

– Но… но! Ты, хам, дичь и дурь свою попридержи, – отступая, пискляво вскрикнул городничий. – Я чином тебя выше… Изволь уважать, скот!

Бешенство с головой накрыло ирбинского управленца. Ослепший и оглохший от ярости, он рывком перемахнул короткое расстояние до письменного стола Бенского. На ощупь сгрёб беспардонного чиновника за грудки так, что у того ткань зёлёного мундира затрещала под мышками. Оторвал от пола. Писарь Балкин в изумлении выпучил чёрные бусины глазёнок, немо разинул бородатый рот. Всегда угодливый крючкотвор, на этот раз остолбенел в углу с папкой бумаг в руках. Артемий же взъярённым шатуном рычал в побледневшую обрюзглую физиономию городничего:

– Где обещанное пополнение гарнизонных солдат? Где сулёные сорок казаков городового полка, а?

В беспамятстве он тряс и мотал чинушу из стороны в сторону. Тряс так, что у титулярного советника зачакали зубы во рту. Великолепные лоснящиеся ботфорты лаковой кожи жалко болтались в воздухе, звеня серебряными шпорами, а широкие раструбы хлопали по жирным ляжкам «его благородия».

– У-у-у, морда казённая! Так твою перетак-растак! Я те покажу сейчас «хама» и «скота». Эт тебе не тамошняя Рассея, где всякого можно оскорблять и хлестать по мордасам. Сибиряки покруче замесом будут, – хрипел Артемий. С каким-то злобным внутренним наслаждением управляющий заводом замахнулся кулаком, чтобы вдарить по самодовольно-сытому рыльцу чинодрала:

– Прибью гниду!

Но тут сквозь неистовое безумие в сознание Сухорукова пробился тонкий, почти бабий визг. Артемий опомнился. Туман перед налитыми кровью глазами начал медленно расползаться. Взгляд Сухорукова резануло золотое шитьё на фоне красного стоячего воротника градоначальника. Взор соскользнул вниз – по ряду позолоченных пуговиц на форменном сюртуке. Затем медленно вскарабкался вверх – по сытому пузцу к опушке коротко стриженной бородки. Управленец сначала разглядел трясущиеся губы, потом щегольские усики и округлившиеся в ужасе глаза титулярного советника. В них стояли слёзы! Крупные, как ядрёные горошины. Сухоруков начал медленно разжимать онемевшие пальцы, выпуская из сжатого кулака мятую ткань зелёного мундира. Слух прорезался, будто из ушей кто-то вынул ватные комки. Дзынь! Услышал он хруст разбитых стёклышек под своим каблуком. Артемий опустил глаза и увидел раздавленное им позолоченное пенсне городничего. Смутным взглядом он обвёл кабинет управы, отмечая себе те разрушения, которые невольно произвёл. Массивный письменный стол градоначальника был свёрнут на бок и притиснут к стене. Чернильный прибор валялся на полу. Кресло с мягким малиновым сиденьем опрокинуто.

Писарь Балкин тоже очнулся. Он шустро подскочил к управляющему. Спихнул в сторону тяжёлый сапог Артемия. Поднял искривлённые золочёные ободки. Услужливо сунул их в пухлую безвольную ладонь должностного лица.

Сухоруков досадливо подумал: «Господи! Да что ж такое было-то? Почто ж ты допустил лукавому затмить мою дурную голову?» Взгляд управленца потух, одутловатое лицо посерело. Артемий вновь поднял глаза на слезливое лицо городничего и мысленно безнадёжно махнул рукой: «Эх! Напортачил так напортачил! Уеду теперь несолоно хлебавши».

Артемий съёжился, виновато втянул голову в квадрат мощных плечей, сконфуженно забормотал:

– Ваше благородие… Пётр Алексеевич… Уж простите ради бога… Бес попутал. Я ж это… – и замолчал, не зная, как дальше оправдываться.

Городничий исподлобья глянул на потрясённое лицо управленца, в свою очередь опасливо подумал: «Как бы Сухоруков не послал депешу с жалобой самому енисейскому губернатору Степанову. Испортит, дубина стоеросовая, мне всю служебную будущность. Тогда плакали и мои преизрядные подъёмные, и полуторное казённое содержание, и бесплатная служебная квартира. А о производстве в прокуроры уже и не мечтай, чинодобытчик».

Взял себя в руки и прочеканил маршевым шагом по кабинету перед понурым Сухоруковым и замершим в угодливом ожидании писарем. В раздумье остановился перед управляющим: «Ежели нагрянут разбойники в город, то не удрать с семейством и не спрятаться. Не дозволяется это градоначальнику даже при самых отчаянных, чрезвычайных случаях. При таком раскладе за драп со служебного поста Степанов непременно отрешит от выгодной должности. Губернатор тоже, поди-ка, своим местом дорожит. Положение – хуже не придумаешь. Как-то надо выкручиваться».

Он внимательно посмотрел в посеревшее лицо Сухорукова: «Надо подмаслить дуботряса, чтоб не наябедничал».

К изумлению управляющего Бенский вдруг трясущейся рукой панибратски похлопал Артемия по плечу:

– Вы меня тож простите, Артемий Захарыч. Я тоже хорош. Наорал на вас сгоряча. Виноват. Как-то вылетело из головы про казаков-то. Уж не обессудьте. Запамятовал. Закрутился. Дел казённых невпроворот. То да сё! А тут как гром с ясного неба!

Он суетливо придвинул управляющему другой стул, заискивающе, дробненько захихикал:

– Эк, как вы меня! Уважаю, уважаю-с… Не то что некоторые… Пресмыкаются, понимаешь. Привык-с. Да вы садитесь, садитесь, голубчик. Посидим рядком, потолкуем ладком.

Городничий потёр ладони, подмигнул и расплылся в благожелательной улыбке:

– А не хряпнуть ли нам, многоуважаемый Артемий Захарович, для начала винца?

Он повернулся к Балкину, повелительно приподнял подбритые брови:

– Сбегай в питейное заведение, любезный. Пусть кабатчик пришлёт вина. Да смотри мне, выбери лучшего анизета[362]. А запротивится, скажи, что он за прошедший месяц «десятину» не выплатил. Да пускай поторопится, иначе я вновь запечатаю сургучной блямбой его кабак. И закуску прихвати. Сбегай ко мне на квартиру. Спроси Евдокию Кондратьевну. Скажи – для дела.

Доверительно-задушевным тоном пояснил сумрачному управляющему:

– Сам-то я шестой год, как вдовый. Жена в родах померла. Вот тёщу, которая сыночка моего, Алёшеньку, пестует, сюда из Санкт-Петербурга выписал. Служить не един год, а без семьи куковать скучно.

Бенский потёр пухлые ладошки и фамильярно подмигнул Сухорукову: