Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

Сухоруков едва верил своим глазам. Столичный лоск, как церковный воск, растопился на елейном лике городничего. Его, который обругал высшее начальство, по-свойски похлопывает по плечу самый добродушнейший из градоправителей Енисейской губернии.

«Видать, своя шкура дороже сего инцидента, – вывел Артемий. – А водочка-то сейчас будет весьма кстати».

Глава третья

Превентивные меры

Пока писарь бегал в кабак и на квартиру городничего, они привели кабинет в порядок и приготовились к застолью. Тёмно-серое сукно закрыли старыми экземплярами рапортов и распоряжений. Чернильный прибор городничий убрал в выдвижной ящик стола, а оттуда достал привозные рюмки из цветного стекла.

Вскоре запыхавшийся Балкин приволок корзину с двумя зелёными бутылками и щедрой закуской. Ушлый крючкотвор выложил на пожелтевшие бумажные листы серебряные столовые приборы, фарфоровые тарелки и белоснежные салфетки. Встал столбиком рядом, ожидая дальнейших указаний. Бенский сделал ему ручкой. Мол, поди пока. Тот поклонился начальнику и засеменил в свой угол. Сухоруков окинул взором предложенное угощенье и невольно позавидовал. Его Ефросинья Степановна была, конечно, рачительной хозяйкой, но кормила семью скромно, привычными блюдами русской кухни. В тарелках же градоначальника лежали изысканные деликатесы, под стать меню только титулованных сановников. На жареном картофеле нежились ломти румяного ростбифа. Рядом исходил луковым соком жирный кусок буженины. В глянцевом глиняном горшочке под россыпью зелёного горошка томились телячьи мозги. Солнечные полоски бельгийского сыра перемежались с ароматными трюфелями. «И когда же его тёща успела всё это приготовить?» – немало удивился управляющий, но спросить не посмел, потому что городничий уже поднял рюмку.

– Ну-с, Артемий Захарович, – напыщенно произнёс тост городничий, – сдвинем бокалы за наш нерушимый союз!

Они чокнулись, выпили и нетерпеливо накинулись на еду. Артемий быстро расправился с ростбифом и замедлил с выбором следующего мудрёного кушанья. Городничий ловко подцепил вилкой какой-то тёмный пористый гриб и хвастливо предложил его управляющему:

– Вот-с! Извольте-с вкусить. Заморский деликатес – трюфель. Весьма рекомендую-с.

Сухоруков изловчился поймать ложкой скользкий гриб и недоверчиво к нему принюхался. Запах был отвратным, похожим на вонь грязных, потных онучей. Но управляющий переборол тошноту и впихнул в рот диковину. Невидальщина по вкусу напоминала недоваренный картофель. Аппетит у Артемия испортился, и он отложил ложку в сторону.

Городничий это заметил и тоже отодвинул свою посудину с телячьими мозгами. Хлопнул себя по жирным ляжкам:

– Телячьи мозги – это превосходно. А теперь давайте помозгуем своими, господин управляющий. Как будем давать отпор разбойникам? А?

Он глубокомысленно задумался и промямлил:

– Полицейских служителей, не в пример другим городам, у меня раз, два и обчёлся.

Сухоруков даже не успел в ответ рот раскрыть, а голосок писаря уже робко прошелестел из угла кабинета:

– Не извольте беспокоиться, ваше благородие. По неустроению в городе должной полиции и за неимением необходимого числа полицейских, на первый случай снаряжают из здешних жителей дённый и нощный караул.

Бенский в замешательстве уставился на всегда незаметного, но такого исполнительного подчинённого. Писарь тихо и подобострастно уточнил:

– К примеру, от каждых четырёх домов по человеку. Так делал его благородие Кузнецов.

Но городничий бесцеремонно прервал ненужные ему воспоминания о прежнем городничем Минусинска:

– А ежели горожане запротивятся да зачнут отказываться?

– Коли по очереди на кажные сутки, то эта мера жителей не шибко отяготит, – нудно гундел писарь. – Тем паче, следует обстоятельно всем внушить, что разбойники не помилуют ни старого ни малого.

– Верно. – Лоснящееся лицо градоправителя выразило удивление сметливости подчинённого. Он пальцем поманил смирного Балкина к своему столу. Налил лафитничек анизета и в знак благодарности подал писарю. Шелкопёр, особо не смущаясь, в один присест выпил дорогой напиток, поднял смиренный взгляд на застывшее в удивлении лицо городничего и уже смелее начал ему подсказывать:

– И ещё, ваш бродь, извольте распорядиться, чтобы караульщики собирались в день после захождения солнца в городское правление для записи их в книгу нарядов караула и дачи необходимых наставлений. Так делал…

– А ежели некоторые смутьяны тайно проберутся в город и здесь затеют смуту? – вновь перебил его Бенский, которому благоговейные поминания писаря о предшественнике были уже поперёк горла.

Лихо закрученные усики градоначальника тоскливо обвисли. Он уныло подпёр пухлую щеку кулаком и уставился на хитромудрого советчика, ожидая очередной подсказки.

– А вы обяжите домовладельцев, которые будут нести ночное дежурство, задерживать всех подозрительных с просроченными паспортами… – вмешался, наконец, и Сухоруков. – А у беглых их и вовсе не должно быть.

– И никто чтоб не осмеливался принимать к себе в дома людей, не имеющих указанных видов, или оставлять у себя на жительство. Тем паче, перевозить их в другие города и селения, – добавил Балкин, изрядно поднаторевший в написании различных документов, поэтому изъяснявшийся несколько витиевато. – И пущай все жители города о всяком приезжем к ним человеке объявляют в полицейскую управу.

– А при въезде в город, у будки на шлагбауме, надобно выставить безотлучный караул из трёх человек, – встрепенулся градоначальник, довольный тем, что, наконец-то, смог проявить и свою смекалку. – Пусть немедля мне лично дают знать о приезжающих и отъезжающих. Уж я покажу смутьянам кузькину мать!

Бенский незаметно покосился в сторону мужиковатого управленца и прикинул: «Нет, нельзя, никак нельзя допустить, чтобы губернатор прознал о закорючке с ирбинскими бунтовщиками». Он повернулся к управляющему и настойчиво изрёк:

– Надо тебе, Артемий Захарыч, возвернуть своих бунтовщиков назад.

Сухоруков опешил:

– Это как? Кто я теперь? Ножны без сабли? Воевода без воинства?

Криво усмехаясь, он вяло махнул ладонью.

– А вот об энтом надоть хорошенько покумекать, – серьёзно сказал писарь и придвинул к себе зелёную бутылку. Заметив в глазах Бенского недовольство, поспешил оправдаться: – Без подкрепления что-то худо соображается…

Вплеснул в бездонный провал бородатого рта солидную порцию вина. Сладко причмокнул от удовольствия. Вытер зашорканным рукавом мокрые губы. Лукаво прищурился на рассолодевшего Артемия Сухорукова:

– А много ль идёт на Минусинск шибеников?

– Полагаю, не менее двухсот, – осторожно предположил управляющий.

Писарь иронически скривил морщинистое личико:

– Сроду не бывало на моём веку, чтобы беглые каторжники скопом более десятка собирались. У вас сколь ссыльных враз ноги делают? – напирал советчик на смурного управленца.

– Ну, два, три. Однажды даже пять человек враз убежало. Но это уж редко, – вынужденно согласился Артемий.

– Ну, вот видите, – окончательно развеселился писарь, – в крайнем случае шайка из двадцати висельников сюда припрётся. А чем, скажите на милость, они будут обвооружённые?

Городничий и управляющий заводом переглянулись. Бенский пожал плечами, а Сухоруков сдержанно ответил:

– Ножи, дубьё. Топоры казённые тож вполне могут прихватить.

Хитроумец пренебрежительно ухмыльнулся:

– О! А я об чём толкую? Да ежели на десяток варнаков хуть одна пукалка