Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

– Намахаешься, зараза, там кувалдой-то всласть, подробишь рудные каменюги на железной плите, небось посговорчивей станешь.

Но сожителка, верите ли, нет, так жиганула его взглядом, что Пашка отшатнулся. Набычился, да как заорёт на меня:

– А гони-ка, мужик, полтину. На ночь бабу уступаю!

– Таку шикарну цыпу за ломыгу отдал? – не поверил своим ушам Ванька. Корявая физиономия карманника залоснилась, как масляный блин. Серые глазёнки похотливо заблестели. Он сладостно потянулся:

– Эх-ма, была бы денег тьма. Купил бы баб деревеньку и шворился[224] бы помаленьку!

– Не срамословь! Ишь распустил вареники-то! – сердито оборвал его Мирон. И к терпиле: – Так ты што, Яков? Нешто согласился?

– Ну что ты! – обиделся тот. – Я ведь женатин. Приеду домой, как бесстыжими зенками буду глядеть в ясные жёнкины очи? Я ему и баю: – Помилуй, разве по-христиански живую душу за деньги на подержание сдавать?

– Ну, как хошь, – говорит, – хозяин-барин. Была бы честь предложена. А сам, вижу, довольный-предовольный, что я в отказе. Потом со всей дури как хрястнет кулаком по столешнице:

– Аграфёна, лярва, такут твою мать! Харэ прятаться! Немедля неси шкалики[225] мужикам!

Та, гордая такая, вышла, поставила стопари на стол, развернулась и лебёдушкой снова в закуть. Ни слова, ни полслова. Токо глазами, как раскалённым шилом, кажного проткнула.

Яков загадочно покачал головой:

– М-да, мужики. Впервой таку злющую бабу видел. Вот даже имя её в башке всплыло. Не-ет! Моя Ульяна мне боле по сердцу. Не така баска, зато при ней ласка.

Теперь беглецы уже не сомневались, что речь идёт об Аграфёне Шапошниковой. Только одна бабёнка их этапа имела такой неуступчивый, гордый норов. А Яков, виновато понурившись, меж тем собрался с мыслями:

– Значится, разлили мы по первому шкалику. Я как хряпнул, так сразу перед глазами всё и поплыло. «Что за оказия? – маракую. – Я вроде мужик не хлибый, чтоб меня, пущай и натощак, с одного шкалика так развезло? Отродясь такого не было». И тут меня словно бес попутал. Заусило не в шутку. Глыть да глыть, точно в глотке дырка появилась. Назюзюкался вдребезги. А Пашке Жибинину хоть бы хны. Ни в одном глазу. Сидит втрезве, как стёклышко, и знай мне подливает да подливает. Наглынькался я до того, что начало всякое блазниться. Вроде б как и не поселенщик вовсе сидит супротив меня, а сам чёрт. И скрозь рыжие патлы золотые рожки блестят. Ахнул я, нагнулся, завернул скатёрку, глянул под стол. И точно, у Жибинина хвост! Голый, как у коровы. С рыжей кистью на конце. И копыта коровьи по полу стукотят. Я его возьми да спроси напрямик в лоб:

– Ты, поди-ка, анчутка беспятый?

Тот ржёт как мерин и не отпирается:

– В точности. Признал, мужик?

– А почто ты среди людей шлындаешь, когда твоё место в пекле?

Бес скривил конопатую рожу в поганой ухмылочке:

– А мне ндравится посреди людей околачиваться. Чего в преисподней-то хорошего? Топишь, топишь котлы. Жара. Пыль угольную глотаешь. Одно слово – ад! Мучишь, мучишь грешников. Ни прибытков тебе, ни гулёвых дней. Надоело вкалывать задарма. А вот здесь я не в накладе: форс имею[226], в сыте, в тёпле, и баба красотуля… Контора так справно плотит, что я и бомбардиры[227] себе прикупил, и в копыта сверкальцы[228] вставил.

Тут окаянный достаёт из кармана за толстую серебряную цепочку блестящую луковицу часов, а опосля вытягивает из-под стола сверкающие дорогими каменьями копыта.

– Ндравится? – спрашивает.

– Не хило, чертяка, однако, живёшь! – отвечаю.

Завистно мне стало. Я, как ни корячусь, окромя горба так ничего и не нажил. Ни жёнке справу путнюю купить, ни детву разлакомить. Видать, вслух пожалился. Он и прижался ко мне:

– А ты подпиши договор кровью, и всё тебе будет. Айда в заводскую контору! Как раз уже светает.

Башка у меня турсук турсуком. Ничаво не соображает. Пьяному ведь море по колено и чёрт – друзьяк. Понесло меня, как взбешённого коня. Раздухарился, рубаху рву на груди:

– Пойдём немедля! Продам бессмертную душу свою. Всё одно, от неё семье никакого проку.

– Вот что значит хмельным вусмерть укататься![229] – не то осудил, не то позавидовал Ванька. И вдруг догадался: – Да он тебя вином самодуринским[230] опоил! Вот ты и ополоумел.

– Скорее всего, – печально согласился Яков и почесал в затылке. – Недаром мне всё мнилось, что карман его портков оттопыривается. А оттуда горлышко бутылочки, в тряпицу завёрнутой, торчит. Тока я отвернусь, как слышу, буль да буль. Я-то думал, Пашка вина доливает, а он, стервец… Ну вот. Вышли мы из квартиры, и попёрся я с ним до заводской конторы. Иду и дивуюсь на встречных: «Пошто окромя меня никто у Павла рогов на лбу не зрит? Чудно!» Пришли ни свет ни заря. А там уже сидит писарь с готовым договором. Вписал он туда моё имя. Я было заколебался прикладывать палец к документу, так настырный Пашка меня под локоть толкает, подначивает:

– Фаддей, не робей. Жизня робких не любит.

А писаришка, стервец, важно так объявляет:

– Поздравляю вас, сударь, с подписанием сего контракта. Извольте, любезнейший, принять задаток.

И сунул мне в ладонь целых сорок рублёв! Одурел я от радости. Ить я сроду таких денег в руках не держал. Ухнул сгоряча палец в чернильницу и приляпал отпечаток на лист. Писарь просиял, словно красно солнышко, и давай лыбиться Пашке:

– Поздравляю и тебя, Павел Жибинин, от имени хозяина завода с наградой за удачную сделку.

Отсыпает Жибинину десять звонких серебряников, и тот в великой радости заливается соловьём:

– Рады с-стараться. Доложитесь управляющему-с о моём-с особом усердии-с. Мы завсегда-с-с. – И толкает меня в бок локтём: – Не худо бы, Яков, отблагодарить писарчука за любезность полутора рублями.

Я замялся:

– Пошто так много-то?

А поселенщик настаивает:

– Нельзя же так, братец, невежливо. И на гумагу благодетель поиздержался, и старших над ним надо подмаслить за такой выгодный контракт. Это так водится!

Пришлось раскошелиться снова. А как вышли из конторы, Жибинин хлопает меня по плечу и в ухо шепочет:

– Да нечто, друг сердешный, таракан запечный, не отпразднуем такой фарт?

Совестно мне было уезжать, не отблагодарив хорошего человека. Купили мы в лавке два полуштофа[231] и пошли к нему. Очухался я наутро. Баба Пашкина растолкала. Глянул, а хозяина в избе нету. Пошарился в карманах. Нашёл жалкие копейки.

– Где, – справляюсь, – хозяин?

Сожителка постучала меня согнутым пальцем в лоб и заругалась:

– Балда ты стоеросовая! Ты ж к заводскому нанимателю в лапы попал. Ищи теперь беса в поле.