Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

Как говорится, освятили, причастились… Пора и за трапезу.

Глава четвёртая

Кому причуды, кому скорби

Тем временем управляющий Артемий Сухоруков вернулся в контору в расстроенных чувствах. Споткнулся об валявшуюся на полу старинную булаву и в бешенстве зашвырнул шипастую редкость в дальний угол. Длинно и смачно выругался вслед. В гневе заходил взад и вперёд по тесовым скрипучим половицам, проклиная всех и вся. Остановился и начал невольно остывать, когда на память пришла история, связанная с булавой.

Эту ржавую диковинкус круглым набалдашником на железной рукояти берёзовцы случайно откопали у подножия холма. Помнится, Патюков обрадовался находке, как дурак на ярмарке печатному прянику. Он тут же загорелся идеей создать при конторе музей исторических редкостей и рудных образцов. Подогрел его намерение минусинский лукавец. Ушлый мещанин приволок ему щербатую погнутую саблю с роговым черенком рукояти. Хитрец втюхивал наивному Василию диковину за золотой червонец. Он настойчиво уверял простака, что это боевая сабля самого Ермака, якобы найденная его прадедом на месте гибели атамана. Пройдоха сначала обвёл простофилю вокруг пальца, а затем раструбил на всю округу о выгодной блажи чудаковатого заводчика. Клинок заводской кузнец распрямил, лезвие наточил, и сабля заняла почётное место в заводской конторе на бревенчатой стене у письменного стола. Больше исторических редкостей никому сыскать не удалось, а вот каменюги местные смекальцы за серебряные рублёвики таскали до тех пор, пока Сухорукову не надоело их выкидывать в густую поросль лопухов. Тогда он пригрозил липовым рударям раскрыть глаза Патюкова на мнимую ценность «образцов». Но всё же самые крупные булыжники с наклейками «магнитный железняк», «мрамор», «халькоперит», «обсидиан», «серпентин» незаметно вышвырнуть не удалось. Они теперь грудой валялись на некрашеных тесовых досках в конторе и откровенно мешали ходить. Сухоруков чертыхаясь распинал «образцы» пород по углам.

Затем огляделся и упёрся ненавистным взглядом в письменный стол. Поднапрягся и сдвинул к краю очередную прихоть хозяина. «Прихоть» была массивная, неудобная в использовании и занимала много места. Патюкову однажды втемяшилось в голову внедрить в деревенский обиход сибирского крестьянства образчики высокого искусства и таким образом повысить культурно-образовательный уровень простого народа. По его искреннему убеждению, использование крестьянами изящных предметов в быту неизбежно повлечёт за собой массовое просветление в сознании неотёсанной черни. И вот уже чернильные наборы «Вакханка с чашей вина», чугунное пресс-папье «Охотничья собака» и визитница «Пастушок на лугу» по строгому велению хозяина запущены в производство. Но сбыта таким изделиям, увы, не было. Необычный товар обыватели Минусинска брали неохотно. Крестьяне, надивившись на дорогие безделки, озадаченно крякали, чесали в затылке. Потом небрежно откладывали в сторону и привычно торили путь к прилавкам с чугунными печными узорчатыми дверцами, заслонками, литовками, вилами, топорами, долотами, подковами, гвоздями и прочей хозяйственной, но такой необходимой мелочью.

Правда, одну «Вакханку», по случаю, приобрёл некий заезжий скотопромышленник. Мордатый «ценитель прекрасного», прежде чем купить «произведение», долго и чувственно гладил напряжённую тонкую шейку статуйки. Вожделенно щупал задранные вверх грудки страстно изогнутой девы. Блестящие части женского тела приглянулись скотовладельцу, и он приобрёл пресс-папье. Забросил его в воз со свиными тушами и мечтал всю дорогу, как похвалится чугунной диковиной перед красноярским «кумпайщиком».

Одно из таких пресс-папье как-то даже удалось сменять на коровёнок курагинского хонгорского князька. Артемий потом недоумевал, зачем богатею-инородцу понадобилось пресс-папье? Оказалось, статуйка лежащей собаки пришлась по сердцу князьку, потому что напоминала ему издохшего любимого кобеля. И Артемий с ужасом представил, как где-нибудь в отдалённом улусе знатный инородец тяжёлым пресс-папье смачно дробит бараньи мослы, чтобы извлечь из них нежный и жирный костный мозг. Жуть!

Тем временем, заводские склады под завязку были забиты неходовой продукцией. И ретивый «преобразователь крестьянского быта» сделал неожиданный для заводского управления манёвр «рачительного» хозяйствования. Купец распорядился бездельные поделки выменивать на скот. А затем этот же скот перепродавать с наценкой своим рабочим. (Этот манёвр Сухоруков по достоинству оценил и взял на заметку.) Всё было бы хорошо, кабы прекраснодушный Патюков не запамятовал, что который месяц не выдавал работному люду зарплату. В пустых карманах рабочих даже медной копейки случайно не завалялось, и давно обещанных коровёнок купить они не могли. Так провалилась очередная афёра. Но безалаберный заводчик невольно указал Сухорукову способ обогатиться за счёт завода. Придуманное им предприятие обещало хороший барыш.

Вот ровно про то и вспомнил сейчас Сухоруков. И настроение как-то само собой поднялось. Тут увидел он проходящего мимо заводской конторы горного инженера Эрдмана. Быстро высунулся из окна и хрипло позвал:

– Олег Дмитрич, подь сюда!

В конторе он бесцеремонно похлопал молодого человека по плечу и доверительно-интимным голосом сказал:

– Голубчик, у меня к вам поручение. Не сочтите за труд съездить с обозом в Луказское к выборному сотнику Ефиму Лыткину и закупить муки. Знаю, сударь, далековато, но сотник обещал продать муку по сходной цене.

Молодого человека покоробила фамильярность управляющего. Он покраснел и обиженно надулся:

– Артемий Фомич, я вам инженер, а не обозный[201].

– Помилуйте, любезнейший, кому ж я могу поручить сие наиважнейшее дело, как не вам? Того и гляди, у рабочих начнётся замор, а голодный – это не работник. Прямой убыток заводу. Я вот на это дело даже свои кровные не пожалею.

Он достал из кармана штанин кожаный бумажник, отслюнявил несколько ассигнаций и протянул их со словами:

– Сие есть человеколюбивое дело. Не стоит гордячиться своим чином.

Инженер задумался: «А ведь и впрямь на бледных лицах каторжан и рабочих прямо-таки оттиснута тоска по житничку с тёплой, сытно пахнущей корочкой!» Перед глазами сразу же встала картина, когда солдаты на пути от штольни разрешали каторжанам выползать из строя и драть мох в тайге. Горемыки перетирали его в труху и пекли в бараках пресные лепёшки. Тем и живы пока. Приписные крестьяне и те в нужде. Давно уже разбавляют остатки ржаной муки толчёным корьём или соломой. «Надо соглашаться. От гордыни моей, поди-ка, не убудет. А не то вновь будем партиями таскать покойников к хребту горы Могильной». И горный инженер согласился отправиться с обозом в Луказское.

Закупленные мучные кули тотчас отгрузили в заводскую лавку, куда немедленно отправился и Сухоруков, засунув под мышку зелёную личную тетрадь. Лавочник уже сноровисто отпускал муку рабочим и старостам каторжанских бараков, записывая долг в конторскую книгу. Было ясно, что все приписные крестьяне, ссыльнопоселенцы и даже острожники по уши увязли в нескончаемых «выплатах» заводу. Живой копейки никто годами не видел.