Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

– Позвольте тоже полюбопытствовать, что за потреба такая незамедлительная? – осторожно осведомился Якубовский и вопросительно уставился на окружного судью.

Кузнецов молча развернул лист, поднялся с места, окинул присутствующих значительным взглядом и, сильно волнуясь, осипшим голосом прочёл именной, Его Императорского Величества, Указ. Сообщил надворный советник и о своём городничестве. Замолчав, посмотрел на притихших чиновников, вытащил из сюртучного кармана платок, промокнул испарину на лбу и уже простодушно заключил:

– Вот такая вот закавыка, господа.

Исправник и губернский секретарь переглядывались, не зная как отнестись к данному распоряжению. Заковыка ещё та! Осмыслить подлежало многое. Почётное звание города для волостного села хоть и добавляло значимости поселению, но и тяготы по его учреждению тоже увеличивало несметно. Была одна земская изба, а теперь ищи место и для городской управы, казначейства, окружного и земского суда. А где взять дома под таковые учреждения? Но главная загвоздка в старосте земской избы Иване Пойлове. Он ведь был по сердцу минусинцам. Впервые за долгие годы главной персоной в управлении селом стал не зажиточный скотопромышленник, не обирала-лавочник, а государственный крестьянин. Тем более что мужик славился природным умом, рассудительностью и крепкой хозяйственной хваткой. Теперь же его главенство одним росчерком пера упразднялось и передавалось казённому назначенцу.

Земской исправник крякнул и озадаченно поскрёб ногтями розовую плешь на затылке:

– Оно, конешно, Высочайший Указ… Не прекословь… Да вот заморока… Опасаюсь я, кабы Пойлов тягловый народишко в свою пользу не взбулгачил. Не с руки ему терять жалованье в двадцать рублёв. Чай, такой прибыток к хозяйству не с куста свалился.

– Да и от натуральных повинностей земской староста избавлен, – хмуро заметил Якубовский. И они задумались над тем, как разрешить это затруднение.

– Дом, – прошелестел из угла тихий голосишко писарчука Балкина.

– Что дом? – в замешательстве взглянул на него окружной судья. – Ты энто об чём?

– У него дом большой пустует. Сам-то живёт в новорубленном, а старый в найм сдаёт… – вновь пискнул голосишко.

Чиновники присмотрелись к серому комочку у слюдяного оконца. Худощавый писец ссутулился над подставом, затачивая перочинным ножичком кончик гусиного пера.

– И что-о? – чванливо протянул заседатель земского суда и недоумённо пожал плечами. Он не обратил внимания на то, как тонкие паучьи пальчики крючкотворца вдруг закрутили медную пробку чернильницы, и она развернулась к Якубовскому срамотой куриной гузки.

– Вам же дом для губернской управы потребен? Вот и возьмите у него энтот дом за двадцать рублёв, – подсказал Балкин. – Пущай казна за съём дома ему платит.

– Хитёр, крапивное семя, – громко расхохотался земской исправник. – Дадим отступного выборному. Пожалуй, с Иваном Пойловым мы столкуемся. Мужик не дурак. Покорыстится. Смекнёт, что и хлопот с должностью нет, и в накладе не остаётся.

– Кабы ажиотации среди других поселян не было. Вдруг супротив возопят? – Кузнецов в раздумье почесал переносицу.

Земской исправник грузно завозился на стуле и погрозил мясистым кулаком:

– А другим я хайло-то заткну.

Куриная гузка на пробке быстро развернулась в его сторону.

Окружной судья потёр пухлой ладонью круглый, с добродушной ямочкой, подбородок и мягко возразил:

– Да нет. Здесь надобно как-нибудь по-другому. Не озлить бы людей.

Глухарь с растопыренными крыльями на чернильной пробке одобрительно повернулся к нему острым клювом.

– Кто у нас боле всех на сходах горло дерёт? – встрепенулся Якубовский.

Земской исправник грохнул кулаком по столешнице и рыкнул:

– Да, кажись, занозистей Егонского Кондратия и Попова Ефима трудно найти.

– Вот и им надобно что-нибудь посулить, – предложил земской заседатель и вкрадчиво улыбнулся.

– Дома, – вновь просочился от подстава слабый голосишко. – Снимите и их дома для присутственных мест.

– А сами они где ж бытовать станут? – опешил окружной судья.

– Да за такой выгодный съём они по заимкам разбегутся, а нам того и надобно, – деловито заключил исправник. – Меньше несогласья в городе будет.

Окружной судья согласно качнул головой. Он хорошо понимал, что с изменением состояния поселения предстоит самое трудное – записывать вчерашних государственных крестьян в мещанское сословие. Тут уж они будут упираться изо всех сил, ибо кормятся обыватели Минусы пашнями да скотом, а бездворовый пришлый люд пробавляется в основном рукотворным мастерством. Почитай, каждый пятый житель села – ссыльнопоселенец. Как тут не страшиться крестьянской бучи!

– Ну, господа, за дело. Пора учинять постановление об учреждении города. Надобно по установленной форме, подписями удостоверить сей документ. – Кузнецов остро взглянул на исправника.

Грузный Жарков не сразу, но всё же выпрямился на деревянном стуле. Толстыми пальцами расправил на чёрном мундире золотое шитьё завернувшихся петлиц, выпятил грудь и важно кивнул головой. Окружной судья перевёл взгляд на продолговатое вислоносое лицо губернского секретаря. Его выражение изъявляло полную готовность принять на себя столь важное ручательство.

Кузнецов поднялся со скамьи, повернулся к иконе Христа Спасителя над седенькой головёнкой тихонького писаря Балкина и размашисто перекрестился:

– Благослави, Господи, на благое начинание! Ибо звание города знаменательно для бытославия Минусы.

Он значительно посмотрел на вертевшего в паучьих пальцах медную пробку писаря и горделиво возвысил голос:

– Пиши, Балкин: «1823 года генваря 14 дня на месте села Минусинского открывается город. Почитать с сего времени все присутственные места города открытыми».

Губернский секретарь Якубовский и коллежский асессор Жарков, подавленные бесповоротностью данного события, некоторое время торжественно помолчали. А круглое добродушное лицо Кузнецова как-то сразу осунулось, веки над бесцветными глазами набрякли, дрябловатые плечи обвисли, как будто с этого момента их придавил тяжёлый груз забот. Как то: неуклонное приращение городских доходов, заведение площадей для стечения народа к торгу, распространение разных полезных заведений, ремесленных мастерских и прочее, прочее, прочее… Ничего не поделаешь! Глава города обязан рачительно способствовать всему тому, что потребно, выгодно и полезно вновь учреждённому городу. Только вот поприще городничества было не в радость, а в тягость уже пожилому чиновнику. И досадливую мысль – скорей бы уж енисейский губернатор сдержал своё обещание прислать ему замену – похоже, прочитали на его лице все присутствующие чиновники.

– Батюшки! Казначейство-то забыли учредить! – хлопотливо всплеснул ладошками заседатель земского суда Якубовский.

Но окружной судья достал из кармана скомканный платок, вновь промокнул обильную испарину шишковатого лба и надрывно вздохнул:

– У нас и казначея-то ещё нет. Будя на сегодня.

Он тяжело поднялся с места, снял с крючка, вбитого в бревенчатую стену, бобровый треух, нахлобучил его на голову и потянулся за шубой, продолжая убеждать чиновников:

– В понедельник в присутствии земского суда и огласим сие постановление выборным земской избы. Завтре и об остальном.

Кряхтя, втиснул себя в шубу и вдруг замер на пороге, обдумывая что-то. Медленно развернулся, упёрся взглядом в блеклое лицо писаря:

– Ты, Балкин, тово… Сбегай-ка