Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

при волостном правлении, он под расписку принял у радостного надворного советника Кузнецова «пожарные заведения» (один багор и два железных ухвата) и уверение, что до сих пор в означенном городишке всё обстояло благополучно. Пожаров больших не было. Караульные службу несут исправно и каждое утро по четыре человека к ряду являются в городническое правление для доклада. Обыватели нужды в хлебе и вине не ведают. Нужда только в соли ощущается. С тем Пётр Иванович Кузнецов снял с себя груз полномочий городничего, чтобы вернуться на поприще окружного судьи.

А новый городничий начал потихоньку обживаться, приглядываться и вымудривать для себя статьи дополнительных доходов. Первым взвыл от начальственных распоряжений простой обыватель. Теперь за благосклонно отведённое чиновником место под постройку дома, сараюшки или нужника изволь горожанин отстегнуть нехилую «благодарность» мздоимцу. И посыпались на головы мещан различного рода сборы: «с обывателя», «с имущества», «на право производства торговли и всякого рода промысла», и прочая, и прочая…

Закряхтели лавочники, вытаскивая из пухлых кошелей сбережённые на торговый оборот ассигнации – для приобретения по немалой цене особого билета на право торговли. Более того, Бенский с каждого лавочника брал негласно дань в виде «десятичной» доли от прибылей. Сиделец питейного заведения было отказался отстёгивать «десятину», так Бенский объявил его торг вином незаконным и своеручно наложил сургучную блямбу печати на двери кабака. Пришлось скаредному кабатчику подчиниться и поползать на коленях перед городничим, умаляя милостивца о прощении. А в знак покорности, немо скрежеща зубами, ещё одаривать по праздничным дням бутылками хлебного и дорогого марочного вина.

Как град среди лета посыпались на головы мещан, так и не вылезших из крестьянских портков, невиданные ранее штрафы: за безнадзорно бродящую по городским улочкам корову – десять копеек, за бестолковую овцу – три копейки. За один только сезон триста коров «оштрафовали», а уж коз и овец – аж пятьсот штук. Каждая праздно шатающаяся дворняга была отловлена. По каждой проводилось пристрастное дознание на предмет принадлежности хозяину и неизменное штрафование. Очень быстро все дворняги были посажены на цепь, а беспризорные псины безжалостно сданы за определённую плату скорнякам.

Но столь ревностное «штрафование», к удивлению жителей, имело и положительный результат – на улицах захолустного городишки действительно стало значительно чище и спокойнее. Правда, не всем было ведомо, что «шкурная» и торгашеская деньга, многочисленные штрафы и различные сборы тихой сапой миновали казначейство. Вся общегородская прибыль безгласно ссыпалась в бездонный карман беззастенчивого городничего. Ревнитель общественного спокойствия не побрезговал даже медным штрафным грошиком за стояние нищих на паперти. И всё искал-вымудривал новые способы обогащения.

Затем радетель вдруг озаботился сохранностью муки в пяти хлебных городских магазинах, где хранился общественный запас зерна на случай голода в неурожайный год. Крыши зданий обветшали и в непогоду протекали. Мука намокала и горкла. Вахтёр запасных хлебных магазинов сетовал, что нет порожнего амбара, куда можно было пересыпать попортившийся хлеб. Бенский взялся рьяно вышибать с населения деньгу на постройку просторного амбара. Деньгу вышиб, а амбар построить «запамятовал». Хлеб продолжал портиться в сырых помещениях, а карман деляги пух не по дням, а по часам. Вскоре градоначальник так разлакомился неучтёнными доходами, что обложил «акцизом» и немногочисленный мастеровой люд. Новообращённых мещан, не поменявших крестьянского труда на ремесленный, заставил платить двойную подать. Обыватель начал писать жалобы с просьбой «возвернуть их обратно в крестьянское сословие». Но градоначальник обратного хода не давал. Тогда маломочный хозяин подворья, обливаясь горькими слезами и намотав сопли на мозолистый кулак, вынужденно продавал своё кровное земельное угодье. Понятно кому. Самовольный же захват «ничейных» земель вокруг города градоначальник строжайше запретил под страхом тюремного заключения. Всё! Кончилась земельная вольница!

Поняв, что покорных горожан можно безопасно стричь, как безответную золоторунную овцу, городничий «привёл для себя в известность» все земельные угодья, которыми допреж владел минусинский обыватель по своему прежнему «крестьянскому званию». Выходило, что каждая ревизская душа имела почти по 125 десятин земли. «Слишком жирно для сибирского пахотника», – алчно подумал Бенский. Он потёр ладони в предвкушении наживы и распорядился об «урезании угодий по 15‑десятинной «пропорции» на крестьянскую душу». Нахраписто отмежёванные управой крестьянские земли радетель общественной пользы сначала приобщил к границам городского надела, а затем, изрядную часть, загребуще прибрал под личные бахчи. И вновь закапали сладкие копеечки с прибытков от сахаристого лакомства в пухлые ладошки корыстолюбца.

Не стало крестьянам хватать не только пашен, но и сенокосов для скота. Обыватели позажиточней, костеря в бога душу мать нового городничего, кинулись скупать сено по окрестным деревням. Сено в разы вздорожало! Другие начали брать в оброк свободные казённые земли вблизи города по крайне завышенной цене, а небогатые крестьянские хозяйства впали в горестное оскуднение, а то и вовсе в раззор. Вот и начали от безнадёги заниматься ремёслами, либо искать иной промысел.

Обобрал весь городишко наезжий чиновник. Да так крепко зажал минусинского обывателя в мясистый кулак, что начал безбоязненно щёлкать по зубам неугодливых горожан, невзирая на чины и звания.

Словом, канула в вольное прошлое выборность глав правления, пришёл принуд казённого назначенца. То ли ещё будет!

Глава третья

Освящая, причащаю…

Коренастый Артемий Сухоруков неторопливо, размеренными грузными шагами шёл к новой церкви Святой Великомученицы Екатерины, что торжественно должны были сегодня освятить и прилюдно открыть в Малой Ирбе. Благое дело – причастить к святой тайне всё разношёрстное население округи. И, стало быть, праздник. Но Артемий, напротив, пребывал в скверном расположении духа. Под стать ненастной осенней погоде. Затяжной дождь ночью прекратился, но небо по-прежнему хмарило. Свинцово-тяжёлый туман навис над рудником. Плотной серой попоной покрыл гольцы гор, унылыми ватными слоями обвис на хвойных ветках сосняка. Седыми волокнами зацепился за пожухлые бодулины чистотела и полыни. Волглой пылью осел на бордовых листьях бадана и мертвенно-бледном бархате мха. Словом, непраздничная погодка.

Но ещё более непогоды его тревожил приход к власти Бенского. «Что за персона этот Бенский? – размышлял он. – Уже несколько месяцев, как он в Минусинске, а ни разу не осведомился, отчего Ирбинский завод задерживает в казну положенные выплаты с выплавки чугуна и железа? До сих пор не тряхнул заводчика Патюкова. Зато мне устроил разнос за беглого Ваньку Орлова. То ли дело был Кузнецов. При удобной оказии и расспросит о заводских делах, и поблажку даст, и в подмогу городовых казаков при необходимости вышлет».

Такое затяжное молчание нового городничего давило неопределённостью беспокойную душу управляющего Ирбинским заводом.

Сухоруков остановился на пологом берегу. Хмурая рябь недовольно морщила студёную гладь реки. Он сцепил короткие пальцы рук за спиной и стал наблюдать