Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

А наутро, после мучительно бессонной ночи, он как-то суетно собрался и один, без семьи, спешно выехал к месту своего внезапного назначения. В дороге тревога и волнение не проходили. Сначала судья пытался отвлечься, напряжённо разглядывая пробегающий мимо серебристо-снежный пейзаж с великолепной тайгой и горными отрогами. Но созерцательного умиления хватило ненадолго. Мысль о предстоящей перемене деятельности и места жительства крепкой занозой засела в голове чиновника. Указы сверху, как известно, не обсуждаются. Чиновничье дело маленькое – исполнять. «Что ни говори, – вздохнул судья, – а у реформ, однако, пути-дорожки всякие бывали. Одни, при умном рачении, действительно выводили на большак жизни. Другие, оставшись на бумаге, завели в тупик и тихо почили в бозе. Третьи, застряв в бюрократическом механизме неповоротливого управления, буксуют и поныне». И он решил сосредоточиться на неминуемом. Просто задался вопросом: что он, окружной судья, уполномоченный привнести крутой поворот в жизни села Минуса, сам знает о сей земле, ставшей обетованной для ссыльнопоселенцев?

И припомнил миссионер те времена, когда Ирбинский железоделательный и Луказский медный заводы находились под государственной дланью Красноярского горного ведомства. Силами каторжан, этапом пригнанных в Сибирь за гибельно-злостные преступления, возводилась здесь плотина и строился Ирбинский железоделательный завод. И кое-как обустраивалась жизнь самих людей. Ведал судья, что Красноярское горное ведомство втридорога закупало привозной хлеб и прочий провиант для строителей-невольников. Это было накладно для казны. Как ни крохоборничала горная администрация, выгадывая копейки на бесправных ссыльнокаторжных, но вовсе не кормить рабочую «скотинку» не получалось. Босые, почти нагие в сквозной рванине арестантских халатов, государственные преступники и без того дохли, как осенние мухи, от пронзительной стужи и повальных моров. Их наскоро хоронили и ждали очередной партии этапников. Строительство на время замирало. Приходила новая партия, и горному ведомству волей-неволей приходилось раскошеливаться на их кормёжку.

Выход из такого дрянного положения дел вымудрил управитель Красноярских заводов бергмейстер[196] Никифор Клеопин. По его рачению в окрестностях Ирбинского и Луказского рудников были учреждены семь новых казённых деревень. Для того резону, «что места здесь пустые. Крестьян во близости нет и оттого хлеб дорог. А на казённых поселениях хлеб будут пахать и, на заводы привозя, продавать». Заселялись деревни особыми поселёнными людьми, присланными в Сибирь из различных губерний России. Часть из них были действительно поселённые крестьяне, другая – неблагонадёжные ссыльнопоселенцы, а третья – «публично наказанные» каторжане. Поселенцев на два года освободили от всяческих заводских работ, дали в долг лошадей и семенное зерно.

Крестьяне сразу же, как им и предписывалось, благонамеренно принялись трудничать на пашнях. Хуже обстояло дело с ссыльнопоселенцами и оголтелыми «публично наказанными». Им, почти всегда занятым заводскими и рудными работами, хлеборобствовать было не только некогда, а по крайней бедности просто нечем.

В 1739 году, на стыке трёх дорог, ведущих к заводам, по воле того же красноярского бергмейстера, была учреждена и деревня Минуса. Место ей досталось благодатное. Заботливо укутанная хвойным воротником сосняка, она, как в божьей пригорошне, приютилась во впадинке изумрудной котловины. А каменные ладони Саянских хребтов со всех сторон прикрывали удобье[197] от гибельного зноя степного суховея и от чрезмерно влажного дыхания далёких океанов.

Пашенных угодий и пастбищ вокруг засёлка было вдосталь. Земля, как засидевшаяся в девках вековуха, обласканная мозолистыми ладонями пашенного трудника, рожала благодарно и изобильно. На заливных лугах в густом травостое вольно пасся и жирел домашний скот.

Когда Ирбинский завод впервые закрыли, туда, в уже обжитую деревню, отправили остатки поселённых крестьян. Затем в благодатное место потянулись и оставшиеся без работы вольнонаёмные разночинцы Красноярского, Енисейского, Томского и Кузнецкого уездов. Минуса, деревня-малодворка, кустилась и разрасталась. Первые домишки, что как грибочки-навозники после благодатного дождя повылазили около узкой реки Минусинки, вскоре приземисто рассыпались вдоль пологих берегов Енисейской протоки. Спустя некоторое время они, уже ровными улочками, потянулись вдлинь въездных дорог.

С постройкой деревянной церкви Минуса стала селом, а спустя век богатым волостным селом. Меж тем старая деревянная церковь настоль обветшала, что православный люд не в шутку озаботился постройкой новой. Минусинцы-боголюбцы скинулись деньгами на общую потребу и собрали более тысячи рублей. Их усердием был возведён каменный Спасский собор. Такая украса селянам уже была по карману. Ещё бы! В каждом дворе теперь мычало и блеяло не менее пятидесяти голов рогатого скота. А сенокосов и пахотных угодий у заселенцев вовсе не меряно. Кто первым захватил новь, вбил сосновый колышек, отмежевал целик, того и неоспоримая землица.

«Что ж, объявить село городом несложно. Весьма труднее сделать его таковым», – завершил воспоминания Кузнецов, широко зевнул и провалился в долгий, спокойный сон. Благо, путь не близкий…

Было яркое морозное утро. В праздничной синеве недвижно застыли белоснежные облачка с уже поблекшими розовыми мазками зари. Над крышами домов курились белые дымки. Гулко звенели колокола Спасского собора, благовестившие Обрезание Господне. Празднично одетый минусинский народец весело протаптывал на свежевыпавшем снегу тропки к церкви, взрывая носками обувки ослепительно-белый покров. Селяне спешили на торжественную литургию. И только двое недоумевающих чиновников торили другую тропку, что вела на государеву службу.

Всё потому, что, прибыв в Минусу и сменив дорожное платье на строгий чиновничий мундир, окружной судья Кузнецов, не мешкая, отправил нарочного за писарем Балкиным с наказом немедля открыть земскую избу, а также позвать для общего собрания исправника Жаркова и губернского секретаря Якубовского.

Писарь Балкин, щупленький, серенький, неприметный, всё быстро исполнил и теперь тихо копошился около слюдяного оконца земской избы, как комочек серой паутины, что прилепился к потолочному углу. Он поочерёдно доставал из наклонного подстава для стола деревянный перник, медную песочницу, лощилку[198] из медвежьего клыка и плоскую чернильницу с незаметным для окружающих секретиком. На её круглой пробке с одной стороны был отчеканен глухарь с гордо распущенными крыльями, с другой – куриная гузка. А уж какой стороной будет повёрнута круглая пробка к начальствующему лицу, всецело зависело от расположения духа тихонького крючкотворца. Сейчас Балкин уважительно повернул пробку глухариным клювом в сторону окружного судьи. Положил лист гербовой бумаги на подстав и уставился в озабоченное лицо Кузнецова, приготовившись почтительно внимать распоряжениям начальника.

Первым явился бодрый заседатель окружного суда Якубовский. Следом за ним недовольный ранней побудкой грузный земской исправник Жарков. Он поздоровался за руку с Кузнецовым, снял суконную шинель, поворочался, устраиваясь удобней на жёстком деревянном сиденье, и укоризненно проворчал:

– Любезный Григорий Парфёнович, соблаговолите объясниться. Что это приспичило вам выдернуть нас из дома в гулёвный день? Кажись, для решения дел буден хватает? Я уж было хотел в честь праздничка