Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

поможет ослабнуть напряжению от сбора дров и обмена их на спички. В их объятиях она хотя бы отчасти утолит тоску по Кристосу и жизни, которая могла бы у нее быть. Она сможет отдохнуть и…

Снаружи раздался окрик – их звали на перекличку; и по родильному отделению разнесся общий стон.

– Сейчас? – вскричала Наоми. Дрова пропадут понапрасну. Их драгоценное тепло разойдется по пустому бараку. При этой мысли ей захотелось разрыдаться.

– Бегом! – рявкнула Клара, вырываясь из своей комнаты. Она и сама была зла, что ее подняли с койки.

– Raus! Raus! Поторапливайтесь! – Ирма Грезе, садистка-охранница, отличавшаяся типичной арийской красотой, сунула светловолосую голову в двери Блока 24. – Сегодня Рождество. У нас для вас сюрприз.

Никто на это не купился. В Биркенау сюрпризы могли быть только неприятными, и Наоми пошла следом за подругами, полная мрачных предчувствий. Ей вспомнилось Рождество дома, в Салониках: христианский праздник часто совпадал с еврейской Ханукой и отмечали их совместно. Никто не был против. Никто не говорил, что один праздник плохой, а другой хороший. Пока не пришли нацисты.

Наоми плелась по грязному снегу, слушая, как Ана рассказывает Эстер про печенье, которое ее муж пек на Рождество, и пыталась представить себе акушерку дома, в Лодзи, с семьей. У нее было трое взрослых сыновей; двоих арестовали с ней вместе, а один сбежал с ее мужем. Они сейчас находились в Варшаве. Он присылал ей посылки, и иногда, поскольку Ана была арийкой, ей кое-что оттуда перепадало.

Ана делила редкие драгоценные лакомства на всех, оставляя себе лишь записки, которые муж предусмотрительно прятал в колбасе или сыре. Наоми смотрела, как Ана читает их с загадочной улыбкой на лице, и гадала, каким образом этому мужчине удается через столько лет зажигать огонь в глазах жены. Было бы так же у них с Кристосом? Состарились бы они вместе? Этого ей уже никогда не узнать.

– Мы когда-нибудь вернемся домой, Эстер? – услышала она всхлип Аны, пока они выстраивались перед высокой елью, которую кто-то поставил в центре плаца.

– Ну конечно, – отвечала Эстер. – Твой святой Николай приедет за нами на санях и увезет отсюда.

Наоми представила себе снежинки, обещавшие унести ее к Кристосу, и эта фантазия придала ей сил.

– Я бы согрела на плите вина…

Ана улыбнулась, и Наоми достала из-за пазухи свой сверток. Обстановка для подарка была не лучшая, но они находились в Аушвице, и подарки тут предназначались для облегчения страдания, а не для радости.

– Держи. Счастливой Хануки.

Она с напряжением смотрела, как Ана разворачивает сверток. Сквозь ее пальцы скользнули шелк и кружева, такие неуместные в темноте плаца.

– Это комбинация, – застенчиво прошептала Наоми. – Очень красивая. Наверняка стоила целое состояние у кого-то на родине, но сейчас хозяйке уже не нужна. Кружева тебе, конечно, ничем не помогут, но шелк отлично держит тепло.

– Благослови тебя Господь, Наоми, – сказала Ана, и от ее улыбки у Наоми запела душа.

Но Грезе уже шла вдоль их строя, выкрикивая:

– Глядите, рождественская елка!

Наоми остолбенело уставилась на охранников, которые с торжественным видом зажигали на елке свечи. Те отважно замерцали в снежной мгле, и она услышала, как несколько женщин рядом испустили тихие вздохи от этого напоминания о былых временах.

– Счастливого Рождества! – весело восклицала Грезе, расхаживая туда-сюда в своих теплых ботинках. – Особенно вам, милые еврейки! Вы же так скучали по нему, правда? И ничего теперь не понимаете. Правда, христианки тоже не понимают. Вы все не понимаете. До сих пор думаете, что бог есть?

Она остановилась и взмахнула в воздухе дубинкой.

– Нет никакого бога! Мы одни на этой земле, и сильнейшие из нас побеждают. Мы побеждаем.

Она убрала за ухо золотистые волосы и рассмеялась, как злобный ангел, а потом подошла к елке и сдернула лежавшую под ней простыню.

Заключенные с завистью уставились на простыню, но в следующий момент их обуял ужас от того, что она закрывала. Нацисты сложили мертвые тела под наряженной елкой; верхние из них были украшены зловещими красными бантами.

– Подарочек вам, – хохотала Ирма, – от нас.

Она присоединилась к другим эсэсовцам в восторге от этого жуткого розыгрыша. Заключенные застыли, содрогаясь при виде своих мертвых подруг. Наоми охватил гнев. Нацисты и без того творили с ними кошмарные вещи, но это – садизм и жестокость, намеренное и расчетливое издевательство – было уже чересчур. Они пытались превратить евреев в недочеловеков, но в действительности сами не были людьми.

Наоми попыталась представить себе, что будет, если заключенные бросятся на охрану – единым строем, на этих кровожадных животных, радующихся новой изощренной пытке. Конечно, их всех перебьют, но они ведь и так умирают одна за другой. По крайней мере, они сотрут мерзкие улыбочки с физиономий этих ублюдков. Наоми огляделась по сторонам, но все стояли, понурив головы и прикрыв глаза. Нельзя поднять на бунт полумертвых людей.

Наоми стиснула зубы от ярости, но тут рядом с ней Ана открыла рот и начала петь. Наоми, потрясенная, развернулась к ней. Хрупкая фигурка пожилой женщины была прямой, глаза смотрели на звезды у них над головами, и она пела среди летящего снега: «Тихая ночь, дивная ночь».

Ее голос стремился ввысь, уверенный и сильный, и остальные заключенные тоже посмотрели на небо. Наконец-то они оторвали глаза от затоптанного снега и грязи под ногами. Отвлеклись от своих бед. Они тоже были напуганы, но у каждой в душе загорелся теплый огонек. Ана пела, и другие голоса присоединялись к ней, запинаясь на некоторых словах, но поддерживая общую песню, так что музыка взлетала и кружила над лагерем, над свечами на елке и над трупами под ней.

Эсэсовцы зашевелились; Грезе прищурилась, но пение, похоже, очаровало и их – никто не взялся за оружие. Музыка парила над изможденными женщинами светящимся нимбом, живым дыханием, пропитанная человечностью, единством, отказом лечь и умереть в грязи нацистского режима. И, подпевая общему хору, Наоми начинала понимать, что любовь, а не гнев – лучший способ поднять бунт и бороться с угнетением.

Оружие сильно, но сердца сильнее.

Рождественский гимн подходил к концу, и, возглавляемые Аной, женщины дотянули последние ноты мелодии, полной умиротворения. Но тут Грезе шагнула вперед и потрясла елку, так что свечи попадали на хвою, и дерево загорелось. По строю заключенных пробежал шок, Эстер рядом с Наоми вскрикнула.

– Это даже неплохо, – обратилась Наоми к ней, – по крайней мере… О нет!

Она схватила Ану, указывая на землю, где исходила паром лужа жидкости, стекавшей у Эстер по ногам.

Ана охнула.

– Тс-с-с! – приказала она Наоми.

Та кивнула. Они не могли допустить, чтобы эсэсовцы прознали, что происходит, потому что в их нынешнем садистском настроении они могли сотворить с Эстер какую-нибудь не менее злую шутку.

Как только заключенных отпустили, Ана повела Эстер к Блоку 24. Наоми