Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

Тема с ним всплыла как-то вечером в разговоре; щеки Малы вспыхнули тогда впервые с тех пор, как Льеке и Сигрид познакомились с ней, прибыв в Аушвиц.

– Ты влюбилась! – ахнула Льеке.

– Возможно. – Мала не смогла сдержать улыбку. – В общем, да. Его зовут Эдек Галиньский, и он работает плотником. Мы иногда с ним видимся. Болтаем. Он очень славный. Он мне нравится.

То было прекрасное напоминание о мире, в котором можно было просто встретиться с человеком и завязать отношения. Разговаривать, узнавать друг друга, флиртовать… Эти простые радости казались невероятными в удушающей атмосфере Аушвица-Биркенау.

К тому же работа Эдека давала ему возможность перемещаться по всей территории лагеря, и Мала заверила Льеке и Сигрид, что он рассказал Николаусу и Тоби про окно, а те ответили, что постараются во время перерывов стоять в самом центре двора. Так их будет легче увидеть – если у матери и сестры появится такая возможность. Оформление смертей отнимало все их время и становилось еще более душераздирающим, потому что новые потоки депортированных прибывали с родины – из Афин. Нацисты впали в подлинное безумие. Британцы и американцы теснили вермахт на север Италии, а Красная армия яростно гнала их из России. Новости об отступлении немцев доходили до Аушвица, но в Греции, на краю зоны военных действий, нацистские оккупанты продолжали загружать евреев в поезда на десять страшных дней, чтобы потом отправить в газовые камеры.

– Почему они просто не построят камеры там? – спросила Берта как-то вечером.

– Не говори так! – воскликнула Сигрид.

– Почему нет? По крайней мере, вашим людям не придется десять дней мучиться в поезде. Они смогут умереть на своей земле, в своей одежде.

То была горькая, но неоспоримая правда. И все равно поезда продолжали прибывать, а в списках умерших добавлялось греческих имен. Хуже всего, что почти все они были с пометкой «СП». Практически никто из несчастных афинян не выходил из поезда достаточно крепким, чтобы заслужить лагерный номер.

– Некоторые греки, мужчины, поначалу справлялись, – сказала Мала, присоединившаяся к ним чуть позже. – Крепкие, сильные, принципиальные мужчины.

– Поначалу? – переспросила Льеке.

Мала сделала глубокий вдох и присела между ней и Сигрид.

– Их отправили в зондеркоманду. Грузить мертвые тела в печи крематориев. Они отказались.

– Отказались? – вся их тесная группка ахнула от потрясения.

– Отказались, – подтвердила Мала. – Сказали, что лучше сами пойдут в газовую камеру, чем будут загонять туда других несчастных. – Она печально обвела глазами остальных. – Что же, они и пошли.

– Они погибли героями, – всхлипнула Берта. – Вы должны гордиться своими соотечественниками.

– Я горжусь, – кивнула Льеке. – Но если они были героями и защитили свои принципы ценой жизни, кем это делает нас?

– Обычными людьми, стремящимися выжить, – ответила Хайди. – Все не могут быть героями.

То были добрые слова, но правдивые ли? Эта мысль преследовала Льеке еще много дней. Правда в том, что они могли бы стать героями, если бы просто встали и сказали «нет». Выходит, если она сидит и впечатывает имена соотечественников в бланки о смерти, то соглашается с нацистами? Поддерживает их?

Она медленно переделывала испорченный бланк, с грустью внося туда имя: Афина Василаку. Эту бедняжку даже назвали в честь города, который спустя четыре военных года предал ее. Льеке была в Афинах лишь однажды, летом 1938-го, когда аншлюс Австрии положил конец ее прекрасным поездкам в гости к бабушке с дедом в Карлсбад.

Она была искренне рада, потому что давно мечтала повидать столицу, и ей там очень понравилось. Она забиралась на Акрополь и стояла там вместе с Тоби, глядя на город сверху. С таким количеством памятников он определенно должен был главенствовать в истории человечества. И главенствовал, когда-то давно. Но прекрасная архитектура, выдающаяся литература и тонкая философия не могли противостоять нацистским танкам, самолетам и непрошибаемой самоуверенности.

Увидит ли она Афины еще когда-нибудь? И что еще важнее, увидит ли Салоники? Вернется ли однажды домой? Встретится ли с отцом? Обнимет ли брата?

Прекрати, – велела Льеке себе. Может, она и не героиня, но сейчас точно не повышает свои шансы выжить.

– Как ты провела день рождения, Льеке? – пробормотала она себе под нос. – О, я оформляла смерти соотечественников. А вы?

Она становилась язвительной и циничной, но кто мог бы ее осудить? Не поднимая головы, она проработала до конца дня и убежала в свой мрачный подвальный барак. Желудок сжимался от голода, пальцы болели от печатной машинки, а сердце было тяжелым, как камень. Она мечтала скорее добраться до кровати, чтобы лечь и отдохнуть, и…

– О!

На доске между койками, служившей им тумбочкой, стоял именинный «пирог», сооруженный из хлеба и скудной порции мармелада. На грубом одеяле Льеке ждал букетик полевых цветов, невероятно прекрасный по контрасту с колючей шерстью. А на подушке – горка светло-желтой ткани. Она развернулась и увидела подруг, стоящих полукругом у нее за спиной, преподносящих ей эти скромные подарки. Со всхлипом благодарности Льеке бросилась в их объятия.

– Вы не забыли!

– Конечно, не забыли, – сказала Сигрид, обнимая ее. – Сегодня твой день рождения, Льеке. Твой особый день.

В лагере в этом дне не было ничего необычного – точнее, не было раньше. Теперь же Льеке затопила любовь. Мала пришла, и женщины, собравшись вокруг миниатюрного пирога, пели песни. Льеке разделила его на всех. Каждой досталось по крохотному кусочку, но сам этот жест был значимым, цивилизованным, блаженно отличным от драки за миску с супом, разворачивавшейся ежевечерне.

Льеке взяла с одеяла цветы, и Хайди принесла для них ржавую консервную банку с водой. Льеке аккуратно их расставила, вспоминая букет, который Хельмут два года назад пытался ей подарить. Она швырнула цветы ему в лицо, решив, что он пытается сделать ее коллаборационистом, в то время как Хельмут был против нацизма. Он пытался спасти Кристоса, благослови его господь, и его отправили на русский фронт. Наверняка он давно погиб.

Какая бессмысленная потеря!

– А теперь мой подарок, – сказала Сигрид, указывая на загадочную горку желтой хлопковой материи.

Льеке развернула ее, и у нее в руках оказалась ночная рубашка: ароматная, мягкая и свежая, украшенная белыми цветочками.

– Как красиво! – обратилась она к матери. – Спасибо!

Сигрид, разрумянившись, обняла дочь.

– Ее принесла Мала по моей просьбе.

– А раздобыла – Наоми, – добавила Мала.

У Льеке подскочило сердце.

– Наоми? С ней все хорошо? Она счастлива? Я имею в виду… – Она смущенно покачала головой, потому что здесь никто не был счастлив.

Но Мала улыбнулась:

– Счастлива, насколько это возможно. Проводит все свободное время с Аной и Эстер – это акушерка и ее медсестра, – и те прекрасно о ней заботятся.

– Акушерка? Понятно. Хорошо. – У Льеке сдавило горло при мысли о том, что кто-то другой присматривает за ее двоюродной сестрой, но Наоми нуждалась в подругах. Она нуждалась в семье; Льеке просто хотелось бы самой быть