Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

– Льеке? Ты в порядке?

– Я по ней скучаю, – прошептала она.

Сигрид обняла дочь еще крепче.

– Я тоже, моя дорогая. Я тоже. Мы очень скоро с ней увидимся.

Льеке скептически покосилась на мать. Они обе знали, что это неправда, что это всего лишь расхожее выражение из тех, которые здесь принято повторять, вроде «когда все закончится» или «когда мы вернемся домой», чтобы обмануть себя и заставить жить дальше.

– Скоро, – со вздохом подтвердила Льеке. Она прижала ночную рубашку к лицу, словно пытаясь вдохнуть запах кузины, но вместо этого уловила аромат чужого мыла – девушки, которая ложилась в этой рубашке в мягкую постель, и матери, которая заботливо стирала для нее одежду. Они обе наверняка были мертвы, и Льеке достались их некогда драгоценные пожитки.

Слезы подступили к ее глазам, и она глубже зарылась лицом в ткань, чтобы их никто не заметил. Ей сделали чудесный подарок, ради которого мама, Наоми и Мала пошли на большой риск. Она должна испытывать к ним признательность. Она и испытывает ее. Просто здесь, в этом тесном бараке, Льеке чувствовала себя невероятно – невозможно – далеко от дома.

Это чувство никуда не делось и на следующий день – наоборот, усилилось от осознания того, что она разочаровала подруг, не оценив в достаточной мере их усилия. Был чудесный весенний день, солнце светило в окна, но она чувствовала себя до странности угнетенной и сидела за столом, стараясь держаться в тени.

Единственным хорошим было то, что солнышко выманило охрану покурить на улицу, а фрау Грюнвальд отправилась к Кирхнеру, так что в кои-то веки сотрудницы конторы остались сами по себе.

– Прости, что я ворчала, – шепнула Льеке на ухо Хайди.

– Ничего страшного, – подмигнула та. – У тебя была масса поводов. Но, знаешь, Льеке, сейчас же одиннадцать.

Она кивнула сначала на часы на стене, а потом на охранников, гревшихся на улице.

Льеке огляделась; сквозь входную дверь до нее донеслись приглушенные мужские голоса.

Хайди многозначительно указала глазами в сторону лестницы:

– Иди! Пока есть возможность.

Льеке встала. Ее стул угрожающе заскрипел, но охранники и бровью не повели. К ним присоединилась девица в эсесовской форме, и они были слишком увлечены флиртом, чтобы беспокоиться о какой-то несчастной заключенной, решившей второй раз за утро сбегать в туалет.

– Мама! – прошипела Льеке.

Сигрид подняла голову, и Льеке кивнула на лестницу. Глаза матери обежали контору, но Хайди и Берта старательно печатали, громко щелкая клавишами, и она решилась последовать за дочерью по ступенькам. Вдвоем они добрались до туалета и совместными усилиями вскарабкались на стульчак. Яма под ними была почти полной, и запах в туалете стоял ужасный, но им было все равно. Они цеплялись за стену, чтобы не обрушить шаткий подоконник, потому что в случае падения, устрой они шум, наказание было бы жестоким.

– Ты их видишь? – прошептала Сигрид.

– Нет. – Льеке обвела глазами двор и внезапно, в самом центре, заметила две фигуры, стоящие бок о бок и глядящие на их окно.

– Вон там! – У нее ослабли колени, и ей пришлось сильнее навалиться на стену. – Там, мама! Вон папа. И Тоби. Там Тоби!

Ее голос сел, и она вцепилась в мать. Льеке знала, где они, знала, что они в безопасности, насколько это возможно в Аушвице-Биркенау, но все равно это казалось ей нереальным. Теперь же они были прямо здесь, у нее перед глазами.

– Папа, – прошептала она. Он стоял, сгорбленный и усталый, но они все были такими. – Тоби. – Ее брат сильно вытянулся; казалось, он весь состоит из тонких рук и ног. Он был ужасно худой, но его глаза все так же светились, направленные в их сторону.

Потом внезапно он поднял руку, чтобы прикрыть их, словно козырьком, и при этом посмотрел прямо на Льеке. Ей захотелось замахать, но для этого не было места. Захотелось закричать: «Тоби!» – изо всех сил, но это лишь подвергло бы всю семью опасности. Захотелось разбить окно и перелезть через забор с колючей проволокой, чтобы схватить младшего брата в объятия, но это было невозможно. При первой же попытке ее бы застрелили.

Единственное, что она могла, – стоять на месте, вдыхая зловоние нечистот, прижавшись носом к стеклу, и вкладывать всю свою любовь во взгляд. Этого было невыносимо мало, но вдруг глаза Тоби встретились с ее глазами и едва заметная улыбка изогнула его губы. Он схватил отца за руку, и, хотя они не могли сдвинуться с места, не привлекая внимания охраны, оба застыли, глядя на Льеке и Сигрид, и Льеке заново ощутила, как прочна, прекрасна и надежна их семейная паутина.

– Я вас люблю, – одними губами проговорила она. Вряд ли они смогли прочитать по губам ее слова, но наверняка видели любовь в ее взгляде и должны были продержаться на ней до следующего раза.

Отступив в сторону, чтобы мама успела налюбоваться мужем и сыном, Льеке взмолилась, чтобы они все избежали болезней, истощения и страданий Аушвица и когда-нибудь воссоединились снова.

Глава 22. Июнь 1944 года. Наоми

Наоми прижала ладонь к животу, пытаясь нащупать источник странного ощущения. Это не была боль, как от удара, и не были муки голода или тупая усталость после тяжелого дня в Канаде. Но что-то было не так. Будто кто-то трепетал у нее внутри – может, бабочка, – но не в панике, как при их свиданиях с Раймундом, а от счастья. Так порхают мотыльки над цветами.

Боже, она сходит с ума! У нее в животе нет никаких мотыльков, лишь голодные спазмы. Она похлопала по животу ладонью и поднялась с койки. Было воскресенье, «день отдыха» у заключенных, хотя все равно требовалось таскать воду, давить вшей и, конечно, помогать роженицам, срок которых пришел. Одна из них родила рано утром, так что теперь все были измотанные и усталые.

Возможно, тут и кроется причина состояния Наоми. Наверное, просто сказываются бесконечные дни, ничем не отличающиеся друг от друга, без надежды и ожиданий, без необходимости отсчитывать время. Ей надо встать и выйти наружу. В Биркенау вернулось лето, и солнце до сих пор доставляло ей удовольствие. Правда, скоро лагерь снова превратится в пекло, кишащее насекомыми и заразой, но пока на улице хорошо. На траве за оградой возле уборной расцвели желтые ирисы, и женщины, присаживаясь над канавой, не могли отвести от них глаз – крошечная примета нормального, естественного хода жизни.

Хорошие новости были и другие: по баракам разлетелась весть, что союзники высадились на северном побережье Франции, и мысль о новых британских и американских войсках на том же континенте дарила заключенным надежду.

Радовало Наоми и кое-что еще. Мала готовила побег. На прошлой неделе она пришла к Наоми, вся дрожа от предвкушения.

– У Эдека есть план, – прошептала она, пока