Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

Потом внезапно раздался звук – шорох в лесу за забором. Он эхом разнесся в промерзшем воздухе, и Наоми, подобравшись, кинулась вперед. Другие заключенные бежали с ней рядом по снегу. По другую сторону забора замелькали тени – это партизаны подкрадывались к ограде. Наоми увидела в воздухе темные летящие поленья; они с приглушенным стуком падали на снег.

Ну же!

Она начала подбирать поленья, стараясь нахватать как можно больше, готовая бороться за эту драгоценность. Партизаны подбрасывали заключенным дрова каждую ночь, и, хотя ожидание было мучительным, без них им было не обойтись. Наоми схватила еще одно полено, глубоко зарывшееся в снег, и сунула в заплечный мешок, который раздобыл для нее Раймунд – настоящая роскошь, ведь всем остальным приходилось носить дрова в руках.

Она покосилась в сторону новой Канады и передернулась. Транспорты из европейских городов продолжали прибывать в нацистский лагерь смерти, вещей на разбор становилось все больше, и в прошлом месяце Эффектенлагерь перевели в новые здания в дальней части Биркенау. Их было тридцать – десять заняла администрация, а остальные двадцать выделили для «более упорядоченного» хранения вещей убитых.

Переезд означал, что ее бригаде больше не придется ходить за пять километров в Гауптлагерь, но теперь они никогда не покидали унылой территории Биркенау, не проходили мимо дерева и не видели даже стебелька травы. Наоми больше не надеялась повидаться с Льеке. Она и раньше ни разу, во время ежедневного марша, не видела двоюродную сестру, но хотя бы знала, что та рядом.

Сигрид болела, сообщила ей Мала, но какой-то отважный доктор вскрыл ей нарыв за ухом, и теперь она поправлялась. Операцию делали без наркоза (единственным газом, который нацисты соглашались тратить на евреев, был «Циклон-Б»), и Наоми не могла себе представить, как ее тетя вытерпела такую болезненную процедуру. До этого ее жизненный путь был таким гладким – а теперь она внезапно попала в шторм. У них у всех обнаружилась стойкость, про которую они сами не знали. И даже не думали, что она им понадобится.

Поленья были собраны, и начался обмен. Хорошо было бы прямо сейчас уйти к себе в барак, но у Наоми оставалось еще одно дело. Она сунула руку в карман и достала коробок спичек, ценившихся в лагере чуть ли не больше дров. Затянув на мешке веревки и забросив его за плечо, чтобы никто не похитил ее груз, она двинулась вперед.

– Спички! Кому нужны спички?

Реакция последовала незамедлительно; Наоми со вкусом торговалась, радуясь обычному человеческому общению. Она как будто оказалась на шумном рынке в Салониках, залитом солнцем, где продавали разноцветную керамическую посуду, соленые оливки и липкий мед – лакомство для семейного ужина, – а не пыталась выменять побольше сырых дров, чтобы еще несколько женщин в тепле родили детей, которых рейх все равно отнимет.

Сосредоточься, Наоми, – приказала она себе. Если хоть на минуту утратить бдительность в этой темноте, тебя может обокрасть отчаявшаяся узница или подстрелить охранник.

– Три спички за полено, – прошептала она на ухо какой-то женщине.

– У меня их всего два, – взмолилась та.

– И ни одно не пригодится, если нечем будет поджечь. Три спички за полено.

Женщина застонала, но протянула полено, и Наоми тщательно отсчитала спички, а потом развернулась к следующей. По крайней мере, Раймунд платил за страдания, которые она претерпевала. Когда они переезжали на новое место, Наоми молилась, чтобы у них сменились охранники, но ей не повезло. Раймунд тоже переехал, и сознание новых расширенных масштабов его царства и избыток возлияний подвигали его еще чаще звать ее к себе в кабинет.

Охрана праздновала Рождество с размахом. Весь алкоголь, обнаруженный в чемоданах, немедленно уносился из Канады, а грузовики регулярно приезжали с ящиками хороших вин, изъятых на виноградниках Европы. Каждую ночь, пока исхудалые заключенные жались друг к другу в бараках, пытаясь согреться, в воздухе носились пьяные вопли, и по утрам охранники выходили на плац мрачными, с мутными глазами. А Раймунд, кроме того, еще и возбужденным.

Наоми сглотнула желчь и продолжила торговлю. Восемь полешек – отличный улов. Сегодня они хорошо протопят Блок 24. Эстер сможет отдохнуть в тепле – ради этого стоило отдать свое тело на поругание. Мать наверняка сказала бы ей не мириться с насилием, но мама, господи помоги, никогда не была в Аушвице.

Наоми поспешила обратно в барак, где ее радостно приветствовали пациентки «родильного дома». Правда, радость они выражали негромко – нельзя было допустить, чтобы капо обратила на них внимание. Периодически они поглядывали с опаской на двери ее каморки, но те были плотно закрыты. Капо пребывала в ужасном настроении. Вскоре после происшествия с бриллиантом Наоми рассказала Пфани про бордель в Гауптлагере, и та в тот же день предложила в борделе свои услуги, заявив, что клиенты будут довольны. Похоже, так и оказалось, потому что она не вернулась, и Клара осталась совсем одна. Теперь ее выручала только водка, которую Вольф и Майер привозили в обмен на младенцев. От нее Клара делалась еще злее, но держала злость при себе. К тому же Эстер забрала себе татуировочный пистолет, которым Пфани раньше метила детей-христиан, и стала потихоньку делать татуировки еврейским младенцам. Теперь, когда их забирали, у них оставался под мышкой номер матери, по которому их можно будет разыскать после войны.

Если мать выживет.

Мы сможем, – напоминала Наоми себе. – Нам придется.

Выживание было их единственным оружием против нацистских притеснений, и они боролись за него всеми силами. Торговали и «организовывали» вещи. Но еще хранили любовь, товарищество и общность. Нацисты могли отнять у них волосы, одежду и еду. Могли превратить их в безликие номера, но не могли лишить человечности – пока заключенные заботились друг о друге.

Наоми опустилась на колени и стала разжигать поленья в печи. Печь находилась рядом с нарами рожениц, и от нее по центру барака шла длинная труба, обложенная кирпичом. Если как следует ее протопить, тепло распространится по трубе и на кирпичах можно будет посидеть и согреться.

Полено разгоралось. Поляки, господи их благослови, пропитывали дерево горючим, чтобы легче было развести огонь, и оранжевые язычки пламени сразу же подняли дух узницам. Они столпились у печки в ожидании, пока тепло доберется до их промерзших костей. Наоми взяла со своих нар сверток – подарок Ане, которая, в свои годы, особенно страдала от холода, – и свернулась клубочком между ней и Эстер. Она отдаст подарок акушерке очень скоро, но пока просто посидит между ними. Пускай дружба