Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

– Он обещал хорошо меня благодарить. И правда благодарит. Посмотрите, сколько у нас всего – дезинфицирующие средства, солома, бриллиант…

– Ты сделала это ради нас?

Наоми пожала плечами; слезы все еще были совсем близко. Она уже жалела, что сказала им, но искренняя доброта этих женщин внушала стремление быть честной с ними.

– Я же говорю, – с трудом пробормотала Наоми, – не надо драматизировать. Выбора у меня все равно не было, так что лучше уж воспользоваться возможностью, верно? В целом все не так ужасно. Официально это запрещено, поэтому ему приходится поторапливаться.

– Ты должна была рассказать, Наоми, – настаивала Ана.

– Зачем? Что бы вы сделали? Только волновались бы за меня.

Ана потянулась к ней и обняла.

– Волновались бы с тобой.

– Со мной? – в изумлении повторила Наоми и издала странный глухой звук – полувздох, полувсхлип.

Ана крепче сжала ее в объятиях.

– Что за путаница эта жизнь! – воскликнула она. – Ужасная, невероятная путаница.

Наоми покосилась на нее, ошеломленная таким слабым выражением. От удивления она икнула, Ана рассмеялась, Эстер подхватила, и Наоми присоединилась к ним в странном веселье. Обнявшись, они втроем постояли в закатных сумерках, смеясь и плача одновременно.

Мир сошел с ума: концерты проводятся в набитых коридорах, детей похищают у матерей, а жизнь можно купить за бриллиант. Жизнь превратилась в жестокий фарс, но у Наоми хотя бы были друзья. Она надеялась, что они есть и у Льеке, и молилась, чтобы однажды, пусть сейчас это и трудно представить, союзники добрались до Аушвица и разоблачили преступников, орудовавших здесь. А до тех пор надо было продолжать притворяться.

Глава 19. Октябрь 1943 года. Льеке

Льеке прокралась в госпиталь и нервозно огляделась по сторонам. Внутри было темно; в последние две недели в Аушвиц пришла осень, окрасив обвислую кожу заключенных в голубоватый цвет, отчего стали почти видны кости. Каждый день Льеке мысленно благодарила Наоми за подарок – шелковую блузку, такую мягкую и на удивление теплую под ее не подходящей к погоде одеждой. Однако и она не спасала от мороза, пробегавшего у Льеке по спине всякий раз при мысли о дубинке фрау Грюнвальд.

Правда, сегодня она была рада приходу холодов и тумана, скрывавшего ее, пока она перебегала от одного кирпичного барака к другому по пути в госпиталь. Охранники сидели у печек в своих каморках и на караульных башнях. У них были теплые шинели, ботинки на толстой подошве и шапки, наверняка связанные их немецкими фрау, щеголявшими в нарядах, отнятых у заключенных, которым приходилось мерзнуть и дрожать. Эти женщины еще и были недовольны! Холод не имел права пробирать настоящих арийцев – пусть морозит только евреев.

Льеке напомнила себе не злиться, потому что злость заставляла спешить, а она не могла себе этого позволить. Ей надо было повидать маму, и она пошла на риск – перемещалась по территории лагеря после наступления комендантского часа. Льеке кралась по проходу, заглядывая на нары в поисках Сигрид.

Боль в ухе у ее матери стала такой сильной, что как-то утром она упала в обморок за рабочим столом, и фрау Грюнвальд отправила ее в госпиталь. Там Сигрид хотя бы могла отдохнуть, но воспаление не проходило, а каждый день в госпитале был игрой со смертью. В случае внезапного отбора мама запросто могла оказаться в грузовике, отправляющемся в Биркенау, и Льеке даже думать не могла о том, что Сигрид отправят в газовую камеру.

– Пожалуйста, мама, будь здесь! – бормотала она, проверяя нары ряд за рядом.

Люди на них выглядели настоящими скелетами, скорее полумертвыми, нежели полуживыми, и надежды на выздоровление у них было очень мало. Врачи делали что могли, но могли они немного в отсутствие даже самых примитивных медикаментов. Они как будто строили дом из соломы – вот только каждая соломинка, падавшая на землю, была чьей-то женой, сестрой или матерью…

– Мама!

Сигрид сидела на нарах прямо перед ней; рядом стоял врач. Льеке бросилась вперед, и мама попыталась ей улыбнуться.

– Это доктор Василевский, – с трудом проговорила она, вынужденная прикрыть глаза от усилия.

Льеке стало страшно – страшнее даже, чем в тот раз, когда ей удалось перехитрить недалекого охранника.

– Мама, тебе больно?

– Она очень храбрая, – сказал доктор Василевский по-немецки с сильным польским акцентом.

В этом Льеке не сомневалась, но ей было невыносимо, что эта храбрость нужна маме сейчас. Ее мать должна была бы принимать гостей в роскошном вечернем платье, пожимать руки высокопоставленным особам, представлять их друг другу, смеяться заливистым смехом, сопровождавшим все детство Льеке. А не валяться в лагерном госпитале и не быть «храброй».

– Вы можете что-нибудь сделать, доктор?

Тот тяжело вздохнул и быстро огляделся по сторонам.

– Кое-что могу, но придется потерпеть.

– Я и так терплю, – сказала Сигрид почти что с былой решимостью.

Льеке взяла ее руку и крепко сжала.

– Что же? – спросила она врача.

– У твоей матери мастоидит. Смотри, тут образовался нарыв – это воспалилась височная кость. Воспаление тяжелое.

Он осторожно повернул голову Сигрид, и Льеке увидела пульсирующую шишку за левым ухом.

– Вы можете его удалить?

Он сглотнул.

– Могу вскрыть, да, но… – В Аушвице всегда было какое-нибудь «но». – У меня нет операционного стола и нормального способа простерилизовать инструменты. Наркоза тоже нет, кроме этого. – Усмехнувшись, он махнул рукой в сторону бутылки французского вина.

– Я вытерплю, – сказала Сигрид сквозь стиснутые зубы.

Доктор поднял обе руки.

– А еще мне запрещено оперировать евреев.

– Значит, вы не станете… – начала было Льеке.

– Значит, ты не станешь болтать об этом, а твоя мать не издаст ни звука, пока будет идти операция, – перебил врач. – Вы сможете? – обратился он к Сигрид.

Она яростно закивала и потянулась за вином.

Льеке сжала мамины пальцы еще крепче.

– Ты уверена, мам? Он будет тебя резать – да еще там, где больнее всего. Ты точно сможешь не кричать?

Сигрид хрипло усмехнулась.

– Мы думали, что не сможем проехать в вагоне для скота пять дней и ночей без воды, но смогли. Думали, не выживем на супе из гнилой брюквы и черством хлебе, но выживаем день за днем. Думали, никто не перенесет известия о смерти собственного отца в газовой камере, но и это я перетерпела.

Гнев придавал ей сил. Она дернула Льеке за руку:

– Я делаю это, чтобы остаться с тобой, дочь, и чтобы однажды увидеться с нашими дорогими Николаусом и Тоби. Маленькая операция – пустяки! К тому же, – она подняла бутылку, – я уже полгода не пила. Ваше здоровье!

Она сделала долгий глоток, потом еще один.

Доктор Василевский пошел за инструментами, а Льеке, встревоженная, присела на край маминой койки, мечтая о том, чтобы отец и Тоби были рядом и могли ее поддержать. Много раз они пытались заглядывать во двор портновского цеха, но фрау Грюнвальд всегда была настороже и повсюду стояла охрана, поэтому почти невозможно было подкараулить время, когда мужчин