Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

– Чем это ты занимаешься?

– Я упала.

– Со стульчака?

– Я… у меня голова закружилась.

– Бестолочь.

Он дернул ее за руку, ставя на ноги, и вытолкнул в коридор.

Она направилась к лестнице, радуясь, что легко отделалась, но ей преградила путь фрау Грюнвальд, стоявшая, уперев руки в бока.

– Она упала. – Охранник расхохотался, но Льеке была признательна ему, поскольку смехом он отвлекал внимание надзирательницы.

– У меня закружилась голова, – пробормотала она. – Может, и правда недержание.

Льеке шмыгнула мимо фрау Грюнвальд, торопясь оказаться в безопасности в своем подвале. Сердце у нее выпрыгивало из груди.

– Я за тобой слежу, тридцать восемь девятьсот двенадцать, – напомнила фрау Грюнвальд.

Льеке в этом не сомневалась. Как и в том, что эта нацистская лизоблюдка при первом же подозрении донесет на нее садисту Кирхнеру и Льеке прямиком отправится в Блок 11 – камеру пыток рядом с блоком для экспериментов, где заправляли еще большие садисты.

Ей хотелось заплакать. Она только что нашла способ увидеть отца и брата впервые за шесть мучительных месяцев, но понятия не имела, как под всевидящим оком нацистов уцелеть достаточно долго, чтобы осуществить задуманное.

Глава 18. Сентябрь 1943 года. Наоми

Наоми стиснула зубы и наклонилась. Раймунд больше не заставлял ее раздеваться – просто задирал юбку и хватал. Каждый раз это было шоком, но теперь она научилась погружаться в собственные мысли. Каждый раз, когда Раймунд зазывал ее к себе в кабинет, она прикидывала, что еще у него попросит.

Он прекрасно умел удовлетворять ее просьбы; казалось, ему это даже нравится. Возможно, для него то была форма обмена, своего рода плата. Для нее… Наоми чувствовала себя дешевкой, как девицы из борделя, устроенного за воротами Гауптлагеря для эсэсовцев и немецких заключенных высокого положения. Но зато она помогала тем, кто был рядом с ней, по-настоящему помогала, и это дорогого стоило.

Ана и Эстер взяли ее под свое крылышко, как птенца, и ей нравилось приносить перышки в их гнездо. Ежевечернее возвращение «домой» из Канады стало радостным. Она входила в их часть Блока 24 и чувствовала, как ее затопляет любовь. Пафосно, она это признавала, и тем не менее. Даже злобная капо, Клара, постоянно караулившая внутри со своей подручной Пфани, таскавшейся за ней повсюду, как верный пес, не могла развеять атмосферу заботы в импровизированном «родильном доме» в дальнем углу барака. Ана так хорошо справлялась со своими обязанностями, а Эстер так ласково ухаживала за их пациентками, что и Наоми чувствовала себя рядом с ними безопасно и спокойно. Блок 24 был оазисом мира в самом сердце войны, и Наоми благодарила Бога, что он перенес ее сюда.

– Отыщи акушерку, – посоветовала тетя Сигрид в вечер перед их расставанием. Хотела ли она просто, чтобы племянница обзавелась подругами, или понимала, что Наоми могут потребоваться услуги Аны? Хотя Сара объяснила ей, что вещи, которые делает с ней Раймунд, могут привести к беременности, этого пока не произошло, и Наоми не знала, радоваться ей или печалиться. Славная русская родила девочку, но кормила ее всего неделю, пока у нее не пропало молоко, после чего малютка умерла. Мать несколько дней спустя последовала за ней, не вынеся горя.

– Не уверена, что у меня достало бы сил перенести такую потерю, – сказала Наоми, когда они выносили тело несчастной из барака.

– Я тоже, – вздохнула Эстер, прижав руку к округлившемуся животу.

По иронии судьбы молоденькая медсестра недавно поняла, что тоже беременна – ребенком, которого они с Филиппом зачали в более счастливые времена. Живот уже был виден, и Эстер часто сидела, поглаживая его и разговаривая с драгоценным малышом внутри. С виду это было прекрасно, но и тревожно; Наоми знала, что Ана каждый день молится, чтобы союзники пришли раньше, чем ребенок появится на свет. Наоми тоже пыталась молиться, но достучаться до Бога из лагеря было, кажется, невозможно.

Тем временем среди радостей и трагедий Блока 24 она завела подруг – настоящих подруг. Хотя Наоми по-прежнему скучала по двоюродной сестре и атаковала Малу вопросами, не видела ли та ее, она не чувствовала себя одинокой. Она не обсуждала с Аной или Эстер то, что происходило с ней в Канаде, но в этом не было необходимости. Их забота и молчаливое сочувствие стирали события рабочего дня из памяти Наоми, позволяя спокойно засыпать и просыпаться собой прежней.

Да и не так уж все было плохо. Раймунд посылал за ней не каждый день, и она к нему даже привыкла. Сара сунула ей какой-то крем, чтобы «было не так больно», и он помогал. Физически. А эмоционально… что ж, эта сторона компенсировалась подарками. Пока что ей удалось раздобыть для родильного дома дезинфицирующие средства и солому для матрасов. Она раздобыла четки для католички Аны – забавное ожерелье из больших бусин, доставившее доброй акушерке много радости. Она несколько раз обняла Наоми, получив подарок, а по внутреннему счету Аушвица эти объятия значительно перевешивали липкие прикосновения Раймунда.

Через несколько дней Наоми заполучила бритвы. Она сказала Раймунду, что они нужны, чтобы «больше нравиться ему»; это звучало как полная чушь, но ее отговорка сработала. Женщины в бараке так и накинулись на них, потому что приближался «день санобработки» и куда легче было самим побрить интимные места, чем позволить криворуким мужчинам-заключенным это сделать.

– Когда-нибудь в Берлине проведут по нам отдельное исследование, – пошутила Эстер, и Наоми рассмеялась – по-настоящему.

В эти дни в Аушвице-Биркенау смех слышался все чаще: в новостях передавали, что союзники освободили южную Италию и итальянцы, подписав перемирие, перешли на их сторону. Вместе с британскими и американскими войсками сражалась дивизия греков, и им, если верить сообщениям, удалось занять мысок итальянского сапога.

К несчастью, нацисты захватили Рим и оставили за собой север, сделав Муссолини марионеточным правителем. Они заняли также итальянские зоны Греции, хотя, когда Мала сообщила эту новость, расстроилась лишь Наоми – больше гречанок в Биркенау практически не осталось. Наоми сидела в одиночестве, размышляя о том, что евреи в Афинах подвергаются тому же жестокому обращению, что в Салониках. От этого ей стало еще грустнее.

– Надо их предупредить, – сказала она, ни к кому в отдельности не обращаясь.

Но рядом была Ана, и была Эстер, и они стали расспрашивать ее про жизнь в Греции, так что она, увлекшись рассказом, успокоилась.

– Евреев из Афин они сюда уже не пришлют, – сказала Эстер. – Они слишком заняты сопротивлением союзникам, чтобы отвлекаться на депортацию еврейского меньшинства.

Наоми решила, что она права, да и, в конце концов, что она могла сделать? Зато своим новым подругам она помогала. Сегодня, решила Наоми, цепляясь за край стола, она попросит у Раймунда свитер побольше, для Эстер, чтобы прикрыть ее торчащий живот. Приближалась осень, и вечера