Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

Но потом Эстер спросила:

– Здесь с тобой кузина? Как замечательно!

Наоми вздохнула.

– Была со мной. Теперь ее нет, и моей тети тоже.

– Нет? – Глаза Эстер наполнились грустью.

– О, они не умерли! – торопливо поправилась Наоми. – Ну, насколько мне известно. Их перевели в Гауптлагерь. Я… я скучаю по ним.

– Конечно, ты скучаешь. – Эстер обняла Наоми, и эта внезапная ласка согрела ее, как теплая ванна. – Но не волнуйся, – продолжала она. – С этого дня у тебя есть мы.

Она снова принялась тереть голые доски, и Наоми, схватив тряпку, присоединилась к ней, но последние слова продолжали музыкой отдаваться у нее в ушах. У тебя есть мы. Из уст Эстер эти слова прозвучали так естественно! Внезапно Наоми попала в маленький кружок любви, который мог – о да, мог! – помочь ей продержаться среди ужасов Аушвица.

Глава 17. Август 1943 года. Льеке

– Союзники заняли Сицилию!

Ошеломительная новость распространялась по Аушвицу подобно реке, вышедшей из берегов; заключенные переговаривались, перешептывались… Она поступила по секретному радио и разлетелась во все стороны: о ней с радостью сообщали соседкам по нарам, сидя в уборных, идя в строю рабочих бригад. Охранники щелкали хлыстами, обрушивая их на бритые головы, но узницы продолжали ликовать. Вермахт потерпел поражение в Северной Африке, и теперь союзники захватили часть Европы. Пускай малую часть, но следующей будет Италия. Все это знали. А после Италии…

Льеке быстро вспоминала европейскую географию: на стене туалета кто-то набросал примерную карту, на которой хорошо было видно, как близко Италия к Австрии и Швейцарии, за которыми лежит Германия – сердце рейха, где находится человек, низвергнувший их всех в ад. Возможно, они не доживут до конца войны – только безумный оптимист мог поверить, что заключенные дотянут до освобождения, – но кто-то выживет, и этого уже достаточно. Союзники придут, мир узнает, что творилось в Аушвице, и справедливость восторжествует. Эта мысль давала всем надежду.

– Как долго, по-вашему, это займет? – спросила Льеке новых коллег по работе в тот вечер, когда они услышали новость.

В Гауптлагере сотрудницы Politische Abteilung – Политического отдела – сидели в подвале Stabsgebäude, штабного здания. И хотя подвал не шел ни в какое сравнение с кабинетами эсэсовцев наверху, условия там были значительно лучше, чем в Биркенау. У них имелся водопровод, кирпичные стены защищали от палящего солнца, и спали они в прохладе. У каждой на нарах была собственная койка с настоящим матрасом и одеялом. Неслыханная роскошь! В бараке выделили даже комнату отдыха со старенькими стульями, где заключенные проводили вечера, и именно там они перешептывались сейчас, обсуждая текущее положение.

Сотрудницы отдела представляли собой смешанную группу разных возрастов и национальностей, объединенную бюрократией смерти: все знали немецкий язык, а в условиях лагеря это было преимуществом. Сегодня всем не терпелось поговорить о будущем, но показывать радость было нельзя. Их капо, фрау Грюнвальд, холодная женщина с оттопыренными ушами, работала личной секретаршей оберштурмфюрера Кирхнера, главы политического отдела, так что обо всем доносила ему. Кирхнер надзирал за первыми экспериментами со смертельным газом, «Циклон-Б», и регулярно наезжал в Биркенау лично насыпать отравляющий порошок в газовые камеры, поэтому никому не хотелось привлекать к себе его внимание. Фрау Грюнвальд занимала отдельную комнату в дальнем конце подвала, и дверь к ней всегда была закрыта, но они не могли рисковать, что их подслушают, особенно сегодня, когда речь шла о победах союзников.

– Времени может понадобиться много, – прошептала Хайди, вращая большущими голубыми глазами. – Нацисты не сдадутся без боя.

Хайди была чешкой и работала вместе с Льеке в Тотенабтайлунг, располагавшемся в сыром темном подвале, где никак нельзя было забыть, что они оформляют смерти. Благодаря Хайди работа становилась хоть немного терпимее, да и эсэсовцы не жаловали их неуютный угол, так что девушки часто оставались одни и могли разговаривать почти нормально.

Хайди рассказывала Льеке про свою родную Прагу, где жила с родителями и пятью сестрами.

– Мы были ужасными хулиганками, – говорила она. – Вечно задавали жару маме и папе.

– Были? – уточнила Наоми.

– И есть, – торопливо поправилась Хайди. – И будем.

В ответ Льеке рассказала подруге про свой дом в Салониках на берегу моря, свою спальню и террасу. Про Тоби. Описывать дом было одновременно приятно и горько, но это помогало ей выживать, словно у нее еще оставалось будущее.

Возможно, так и выйдет. Возможно, будущее придет.

– Американцы вступили в войну, – сказала Берта, и ее глаза сверкнули.

Она была еврейка из Словакии, высокая и худая; ее недавно перевели в политический отдел из Блока 10, где над людьми ставили эксперименты. Немецкие «ученые» подвергали заключенных ужасным процедурам во имя прогресса медицины. Шесть месяцев Берте вводили в матку сперму, пытаясь добиться беременности. Ее живот распух, и ученые пришли в восторг, но оказалось, что у Берты инфекция, и в конце разочарованные доктора просто выкинули ее. К счастью, кто-то прознал, что она была до войны адвокатом, и ее отправили в контору, а не в газовые камеры.

Повезло мне или нет? – иногда спрашивала Берта, когда боль в животе становилась невыносимой. Но она хотела жить. Они все хотели, особенно сейчас.

– Американцы все решают, – продолжала Берта. – У них не меньше танков, чем у Гитлера.

– И не меньше самолетов, – вставила Сигрид. – Может, они станут бомбить Аушвиц. Они ведь должны знать, что мы здесь. Должны знать, сколько евреев увезли сюда. Значит, они в курсе, что мы живы. И обязательно придут. Остановят это. Они должны вытащить нас из этой грязи и мучений, из бесконечной, ужасной бюрократии смерти!

Сигрид чуть не плакала, и Льеке, протянув руку, погладила ее по колену. Мать ненавидела свою новую работу: сообщать «арийским» семьям, что их родные скончались в Аушвице, выдумывать невинные причины смерти и предлагать выслать им прах за внушительную сумму в двести марок. Некоторые принимали предложение.

На прошлой неделе Льеке подозвал охранник; он проводил ее в старый крематорий недалеко от конторы. В этом здании Кирхнер впервые опробовал страшный «Циклон-Б» на русских военнопленных в 1941-м. Хотя с тех пор в Биркенау построили новые крематории, больше и вместительнее, старый так и торчал мрачным напоминанием в углу Гауптлагеря. Льеке пришла в ужас, но ее просто подвели к двум большим бочкам с серой массой пепла и фрагментов костей, приказав пересыпать содержимое бочек в урны. Эти безвестные останки подписывали именами чьих-то любимых, ставили дату смерти и отправляли скорбящим родственникам, а их марками пополняли казну рейха.

– Кажется, при вступлении в партию хирурги вырезают у них сердце, – охнула Берта, когда Льеке вечером рассказала, чем занималась. – И заменяют шевроном на форме.

Когда-то она была хорошей женщиной, заверяла их Берта. До войны имела собственное адвокатское бюро, растила двух дочек и устраивала праздники в своем квартале. Но в Аушвице закону не