Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

отнять в любой момент. С тяжелым сердцем она лежала на жестких досках в ту ночь. Льеке могла лишь молиться, чтобы, расставшись с Наоми, они отыскали папу и Тоби и продолжили плести свою паутину, чтобы когда-нибудь соединиться вновь.

Глава 15. Наоми

Впервые Наоми не отвернула головы от высоких стен Гауптлагеря Аушвица, когда ее бригада проходила мимо. Вместо этого она посмотрела прямо на них. Льеке была где-то там, как и тетя Сигрид, дядя Николаус и кузен Тоби. Она ощутила приступ горькой зависти к Льеке, рядом с которой находилась вся семья, но потом мысленно отругала себя за глупость. Льеке и Сигрид могли быть рядом со своими мужчинами, но не видеться с ними, не обнимать, не проводить вместе вечера. Они были близко и одновременно невероятно далеко.

Но Льеке хотя бы имела возможность по ночам лежать рядом с матерью на нарах и ощущать тепло ее тела. Вчера Наоми сбежала от них в свой барак, не попрощавшись толком, потому что не вынесла бы этого прощания. «Дурочка», – сказала бы ей мама и была бы права. Наоми злилась на себя за то, что пропустила последнее объятие, прежде чем оказаться совершенно одной. Единственное, что ей оставалось, – вернуться в Блок 24 с нарами, полными закаленных славянок и вечно унылой горсткой соотечественниц.

Мы должны держаться вместе, – сказала ей Льеке. – Через стены, заборы с электрическим током и караульные башни.

Звучало здорово, но когда Наоми, подняв голову, посмотрела на угрожающую стену и колючую проволоку, увидела караульного, следящего за ней с зоркостью ястреба, то задумалась, удастся ли хоть кому-нибудь из них выбраться отсюда. Выживать день за днем уже было достижением, но они все равно оказались в ловушке. Если нацисты проиграют, то уничтожат все улики. Если победят – у них будет все время мира, чтобы освободить землю от евреев полностью.

«Неужели мы правда такие ужасные?» – хотелось ей закричать в лицо охранникам, но ответ пришел бы в виде пули из ружья, а этого она не хотела. Даже сейчас, даже одна она не хотела закончить так.

Их бригада свернула за угол к Канаде, и она автоматически направилась в раздевалку. Со временем ей удалось обменять свою русскую форму на более удобную одежду, и раз в неделю им позволялось мыться, чтобы они не испачкали драгоценные вещи, предназначенные для рейха, но по вечерам все равно приходилось переодеваться в свое, а от вшей и грязи в Биркенау спасения не было. Рабочая одежда никогда не покидала Канаду, и ее регулярно стирали, поэтому Наоми всякий раз испытывала облегчение, натягивая ее.

Хотя потом и приходилось снимать…

Наоми обыскивали еще трижды, и все три раза это делал Вайс собственноручно. Он часто проходил у нее за спиной, когда она работала, наклонялся шепнуть на ухо ободряющие слова, прижимался к ней. Иногда приносил ей немного еды, «чтобы поддержать силы». Она знала, что должна быть признательна, но каждая крошка казалась ей договором с дьяволом. Иногда Наоми боялась, что сойдет от страха с ума, а бывали моменты, когда она желала этого, потому что слишком много сил уходило на поддержание здравого рассудка.

Она заняла свое место в гигантском ангаре. Наверное, ночью прибыл новый транспорт, потому что мужчины затаскивали в двери тысячи чемоданов и открывали их перед горой тряпья. Аппетиты рейха в отношении краденого были ненасытными. Наоми гадала порой, что думают немецкие фрау насчет происхождения их дорогой одежды. Некоторые девушки прятали бумагу и ручки, попадавшиеся им в багаже, и писали записки «эта одежда принадлежала убитым евреям». Записки они совали в карманы, прежде чем унести вещи на отправку – так, по крайней мере, немки будут знать правду.

А может, они уже знают? Может, в Германии люди радуются каждой смерти? Неужели такое возможно? Наоми подумала про Льеке: как та рассказывала про свои каникулы в Карлсбаде, про тамошнюю изысканную публику, их тонкий вкус в одежде, о ресторанах и опере. Могут ли такие люди и правда получать удовольствие, нося одежду мертвецов? Радоваться, что их соотечественники безжалостно убивают женщин и детей? Наоми очень сомневалась.

По крайней мере, она надеялась, что это не так.

Прошло не больше часа рабочей смены, когда Наоми вдруг осознала, что Вайса нигде не видно. Его перевели? Она взмолилась, чтобы так и произошло, хотя и без особой надежды. Бог, похоже, перестал прислушиваться к их молитвам. Возможно, жирный дым из труб крематория отгонял его, как местных птиц?

Наоми отругала себя за святотатство, но в Аушвице-Биркенау сохранять веру было так же сложно, как сохранять жизнь. Естественно, ближе к полудню Вайс показался, гордо ступая в своих начищенных до блеска сапогах. В его форме что-то неуловимо изменилось.

– Доброе утро, герр унтерштурмфюрер, – почтительно поздоровалась женщина на конце стола.

– Герр оберштурмфюрер, – поправил он ее, осклабившись.

Боже, его повысили! И теперь он шел в сторону Наоми, а ей ничего не оставалось, как опустить пониже голову и работать. Пальцами она ощупывала швы очередной блузки, ища драгоценности, но всем телом ощутила его присутствие, когда он приблизился.

– Отличная работа, – вкрадчиво заметил Вайс. – У тебя хорошо получается, тридцать девять восемьсот восемьдесят два.

– Спасибо, – запнувшись, пробормотала Наоми.

– Хотя дополнительное обучение тебе не повредит.

– Обучение?

В Аушвице никого ничему не учили; либо ты справлялся с задачей, либо тебя расстреливали.

– Обучение, – подтвердил он покровительственным тоном. – Ко мне в кабинет, пожалуйста.

У него есть кабинет? Ноги Наоми дрожали, но выбора не было. Если запротестовать, ее убьют. Множество девушек в лагере мечтает присоединиться к бригаде Канады; охранники могут избавиться от нее и взять кого-то другого. Она не имеет значения. У нее нет ни имени, ни фамилии, ни чувств; она всего лишь мелкий незаметный винтик в гигантской машине рейха. Ей остается лишь погибнуть или…

Она почувствовала руку Сары на своей и услышала ее шепот:

– Держись, милая. – Но что та имела в виду? Вайс уже вел ее вдоль стола, приглашая в боковую дверь. И как сопротивляться такой власти?

Он закрыл дверь за Наоми и медленно обошел ее по кругу.

– Ты хорошенькая, тридцать девять восемьсот восемьдесят два.

Она с кривой усмешкой провела рукой по щетине, отраставшей на голове под красной косынкой.

– Ты не в лучшей форме? Ничего страшного, крошка. Давай-ка раздевайся.

– Простите?

– Одежда не принадлежит тебе, тридцать девять восемьсот восемьдесят два. Снимай сейчас же!

– Но…

– Неподчинение? – Его рука скользнула к кобуре на поясе.

Дрожа, Наоми заставила себя снять рабочую одежду, которую она с таким удовольствием надевала сегодня утром.

– Хорошо. – Он почти простонал это слово. – А теперь я попрошу тебя наклониться.

Он указал на стол.

– Это не моя вина. А твоя. Я же не могу доверять еврейке, правда?

– Вы можете доверять мне!

– Боюсь, что нет. У меня приказ, видишь ли. – Он опечаленно потряс головой,