Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

– Я так рада видеть тебя! – воскликнула Наоми. – Я весь день этого ждала. Я принесла вам вот это.

Из рукава она вытащила кусок сыра и торопливо протянула сестре.

Льеке улыбнулась и поблагодарила, но внутри у нее все сжималось. Как они скажут кузине, что уходят?

– Поешь, Льеке, – настаивала Наоми. – И ты тоже, тетя Сигрид. Мы должны заботиться друг о друге, плести семейную паутину, правда же?

Сигрид смущенно покосилась на Льеке.

– Как прошел твой день, Наоми? – спросила она.

Та пожала плечами.

– Ну, он прошел ужасно, но я хотя бы работала в тени, что уже неплохо.

Это была правда. Лето выдалось жарким, в отличие от дождливой весны, и лагерь буквально раскалялся. Земля превратилась в спекшийся глиняный ком, который невозможно было копать, – однако строительство возле крематориев продолжалось. Кожа, пораженная грибком, трескалась и сочилась кровью; бараки по ночам превращались в пекла. На смену сыпному тифу пришел брюшной, не менее страшный, а из-за повышенной температуры в воде стремительно размножались бактерии.

– Как в Канаде? – поинтересовалась Сигрид.

Она пристально смотрела Наоми в глаза, как будто – подумала Льеке – работа в Эффектенлагере казалась ей более опасной, чем рытье траншей под фундаменты. Льеке нахмурила лоб.

– Все хорошо, – сказала Наоми. – Там чисто и кормят почти что сносно.

Она усмехнулась, но смех вышел сдавленным.

– А охрана? – продолжала Сигрид. – Охранники… жестокие?

– Некоторые. – Наоми обхватила себя руками. – Вы же знаете, что это за люди. Ублюдки!

Снова смешок, еще глуше.

– Наоми, ты же знаешь, что можешь рассказать… обо всем, что с тобой происходит.

Щеки матери Льеке порозовели. Это было странно. Наоми явно тоже об этом подумала, потому что отступила на шаг назад.

– Все в порядке, я же говорю. Мы просто сортируем дорогие вещи и складываем в стопки по десять. Это легко, если не задумываться, кто носил их раньше.

Льеке кивнула:

– У нас в конторе то же самое. Возишься с бумажками, пока внезапно не осознаешь, что регистрируешь смерти. Человеческие смерти. Так много смертей!

Наоми взяла ее за руку.

– Но не наши, – мягко заметила она.

– Пока нет.

– Пока нет и никогда не будет, если мы станем держаться вместе.

Льеке втянула носом воздух. Им необходимо все ей рассказать – пока не ударил гонг и не пришло время расставаться.

– Наоми, мы…

– Я тут подумала, – перебила ее Наоми, – что, возможно, смогу перевестись в ваш барак. Мала поможет. Она перевела меня в Канаду, так что смена барака ей точно по плечу.

– Нет, – запнулась Льеке, – дело в…

Сигрид вышла вперед.

– Нас самих переводят, Наоми.

– Переводят? В другой барак?

– В другой лагерь.

Льеке не сводила глаз с кузины – она заметила, что та напряглась всем телом, будто Сигрид ударила ее в живот.

– В другой лагерь? – пробормотала она. – Отсюда? Нет, нет…

– Мне очень жаль, – сказала Сигрид. – Мы ничего не можем поделать.

Она потянулась к Наоми, но та отступила еще на шаг.

– Вы бросаете меня?

– Не специально, – всхлипнула Льеке. Она обняла сестру и, хотя та попыталась высвободиться, не отпускала. – Мы не хотим уходить, Наоми. Мы хотим остаться здесь, с тобой.

– Но не останетесь, – сказала Наоми сухо.

– Мы не можем!

Наоми поглядела на Льеке.

– Мы, – только и выговорила она.

– Прости?

– У вас есть «мы». У меня нет. У меня нет матери. Она погибла. Погибла, спасая меня – ради этого. – Наоми обвела рукой плоскую равнину Биркенау. – Оно того стоило, правда же? Слава богу, что так вышло, да? Слава богу, я здесь!

– Да! – Льеке вцепилась в ее руку. – Да, слава богу, Наоми. Я каждый день его благодарю, потому что ты украшаешь собой мою жизнь.

– Даже здесь?

– Особенно здесь! Мы будем недалеко, Наоми. В Гауптлагере. Это чуть дальше по дороге, насколько мне известно. Мала работает там; она говорит, папа и Тоби сейчас портные и… и…

Льеке запнулась, понимая, что в их «мы» теперь входят еще двое человек, в то время как у Наоми нет никого.

Но та, похоже, не обратила на это внимания.

– Гауптлагерь? – повторила она. – Канада находится там. За забором. Наверное, я каждый день буду проходить мимо вас.

– Правда? Слава господу! Мы сможем тебя видеть. Махать тебе рукой. Мы…

Она опять сбилась. Нацисты не приветствовали махания руками. Заключенным позволялось разговаривать друг с другом только по вечерам, потому что в это время охрана наслаждалась сытным ужином и хорошим вином. И все равно они не разлучатся насовсем.

– Ты должна держаться, Наоми. Пожалуйста. Это обязательно закончится. Мала говорит, союзники могут войти в Европу в любой момент. Мы победим. Добро восторжествует. И когда это случится, я хочу отпраздновать с тобой, на нашей террасе над морем, всем вместе.

Наоми покачала головой.

– А меня еще называли мечтательницей, Льеке!

Однако легкая улыбка тронула ее губы.

– Я постараюсь, – сказала она.

– Найди акушерку, – сказала Сигрид, взяв Наоми за плечи. – Найди ту акушерку, Наоми.

– Зачем?

Сигрид сглотнула.

– Затем, что она… может быть хорошим человеком, раз этим занимается.

– Возможно.

– И может помочь тебе.

– Помочь?

– Да, помочь выжить.

– И улыбаться? – хмуро заметила Наоми. Потом сунула руку в карман: – Хотите?

У нее на ладони лежал маленький металлический предмет. Она сняла крышечку – внутри оказалась розовая губная помада. Наоми провела ею по губам, нарисовав на лице широкую клоунскую улыбку.

– Откуда она у тебя? – спросила Сигрид резко.

– Дал кое-кто.

– С какой стати? – прищурилась на нее Сигрид. – С какой стати кому-то тебе ее давать?

– Потому что она красивая. Как я. – Наоми выпятила губы, словно кукла.

Льеке растерянно покосилась на мать.

– Без нее тебе лучше, – мягко сказала Сигрид.

– Да, но мы же не выбираем, правда? Выбирают нацисты. Вы уходите, а я получаю помаду.

Она снова провела помадой по лицу. Сгущались сумерки, и в них ее розовая улыбка пугающе светилась.

Льеке испуганно огляделась по сторонам. Женщины спешили в свои бараки, чтобы успеть до гонга – он за десять минут предупреждал их о том, что надо вернуться. Опоздавших расстреливали за «попытку к бегству».

– Мы должны держаться вместе, – обратилась она к Наоми. – Плести семейную паутину.

– Даже через стены?

– Через стены, и заборы с электрическим током, и караульные башни, да. Ты увидишь…

Ее прервал удар гонга. Те, кто еще оставался на улице, в панике бросились к своим баракам.

– Мы должны идти, Льеке, – сказала Сигрид, и Льеке опять услышала это «мы», такое же громкое, как гонг.

– Пойдем с нами, – позвала она Наоми. – Переночуешь сегодня у нас.

Но Наоми покачала головой:

– Незачем.

Она выпрямила спину, насколько позволяла ее хрупкая фигурка, и скорчила неоновую гримасу.

– Прощайте, тетя Сигрид. Прощай, Льеке.

– До встречи! – поправила Льеке.

Но ее двоюродная сестра уже уходила, петляя между отставшими заключенными, а потом свернула за угол ближайшего барака и пропала из виду.

– Идем, – сказала Сигрид, уводя Льеке в их барак.

Льеке крепко держалась за мать и думала про Наоми – одну на нарах с чужими людьми. Она ненавидела этот лагерь!

«Мы должны держаться вместе», – говорила она кузине, но, господи помоги им, это было трудно, когда надежду могли у тебя