Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

Наоми на подкашивающихся ногах подошла к столу и взялась за край. Когда-то, еще в детстве, она упала на муравейник – насекомые осыпали ее и кусали, а она кричала от боли. Много лет она считала тот случай самым страшным в своей жизни, но боль от укусов муравьев не могла сравниться с ужасом, охватившим ее сейчас, в этом кабинете. Когда Вайс раньше обыскивал ее, тяжелее всего было смириться с тем, что это делается прилюдно, сейчас же она мечтала о присутствии других женщин рядом.

Его пальцы сомкнулись на ее бедрах, а дыхание стало прерывистым. У Наоми подступили слезы, но она подавила их. Она не доставит этому животному удовольствия видеть ее плачущей. Надо хотя бы мысленно отгородиться от него. Улететь далеко-далеко. Пускай ее тело в его руках, ее мысли принадлежат ей одной.

Должны принадлежать. Она постаралась представить Салоники, семейный ресторан, сестер, играющих на полу, отца, приветствующего посетителей, и мать, сидящую на краешке эстрады со скрипкой в руках. Вайс навалился на нее, давя всем своим весом и рыча, как зверь, а потом она почувствовала боль – будто тысяча ножей пронзили ее изнутри, – боль насилия, унижения, боль первого раза, который должен быть прекрасным, но уже никогда не будет.

Даже скрипка матери не могла отвлечь ее от этой боли. Наоми цеплялась за край стола, и у нее перед глазами вставал Кристос, на которого хотели натравить собаку, и человек, который из милосердия застрелил его, за что наверняка уже лишился жизни. Кристос должен был стать ее мужем. Она должна была жить с ним, готовить на крошечной кухоньке ужин ко времени, когда он возвращается с работы, прибирать в доме, чтобы ему приятно было приходить, целовать его и ложиться с ним в постель, наслаждаясь любовью, а не мучаясь в руках насильника.

Гнев оказался более действенным лекарством. Плохие воспоминания сохранялись лучше, чем хорошие. Наоми представила себе похороны Кристоса; представила, как Петроса уводили на работы. Представила тетю Сигрид и дядю Николауса в машине гестапо, Льеке и Тоби, навещавших их по выходным. В ее ушах раздался шум гетто, а за ним пришла изматывающая жажда поездки на север. Они думали, что оказались в аду, но ад состоял из множества кругов, и каждый был хуже предыдущего.

– Хорошая девочка! – донесся из тумана голос Вайса, мягкий и почти добрый. – Неплохо ведь было, да?

Она почувствовала, как он отстранился, услышала, как звякнула пряжка ремня. Он обошел стол и уселся напротив нее – с улыбкой!

– Одевайся. – Он по-прежнему говорил необычно ласково.

Она схватила свою одежду и с облегчением натянула назад, хотя вся ее кожа горела огнем.

– Конфетку? – Он протянул ей стеклянную вазочку.

Наоми не представляла, как отказаться, и потому взяла одну и положила в рот. Чарующая сладость распространилась по языку. Она поглядела на дверь, но Вайс не торопился ее отпускать.

– Как твое имя?

– Имя?

– Ну да. Я же должен знать твое имя, раз мы теперь… хм… близки.

Он одарил ее еще одной своей странной улыбкой, будто считал, что они пошли на это вместе. Как будто она должна была радоваться случившемуся, есть конфеты и одобрительно принимать его внимание.

Может, и правда должна?

– Наоми, – пробормотала она.

– Наоми. Как мило. А я Раймунд.

Раймунд. До чего обыкновенное имя! И обыкновенный мужчина. Наоми поглядела на него и увидела мальчишку, над которым могла бы смеяться в школе. Но сейчас никто не осмелился бы посмеяться над ним.

– Повтори, – потребовал он.

– Раймунд, – выдавила Наоми.

Он опять улыбнулся.

– Прекрасно. Ты будешь рада, что я выбрал тебя, Наоми. Очень рада. Но, к сожалению…

Он преувеличенно вздохнул.

– Тебе надо возвращаться на работу. Приказ, сама понимаешь. Касается нас обоих. На, возьми еще конфетку.

Она не хотела брать. Но, боже помоги, они были такие вкусные!

– Спасибо.

Наоми сунула конфету в рот, сделала реверанс и бочком двинулась к выходу.

– И вот еще! Тебе.

Он выдвинул ящик стола и, достав оттуда что-то, вложил ей в ладонь. Наоми посмотрела – в ее руке сверкал бриллиант. Он был большой, очень красивой огранки. Она плохо разбиралась в драгоценностях, но у тети Сигрид было кольцо с похожим камнем, и все восхищались им, так что, наверное, бриллиант был хороший. К тому же Раймунд многозначительно на нее смотрел, очень довольный своим «благодеянием», так что не стоило проявлять неблагодарность. Она пробормотала вежливое «спасибо».

Он расцвел в улыбке.

– А теперь иди, Наоми.

И она пошла – назад на свое рабочее место, с острой болью внизу живота, чем-то липким, текущим по ногам, сладостью на языке и бриллиантом в ладони. Слезы опять подступили к глазам, и снова она их подавила. Раньше она легко плакала, от радости и от грусти, но больше не станет. Она отказывается плакать – отказывается показывать нацистам хоть какие-то чувства.

Неплохо ведь было, да? По крайней мере, все прошло быстро, и у нее появился бриллиант. Правда, какой от него толк в Аушвице? Наоми предпочла бы еще одну конфету.

Возможно, тете Сигрид он понравится, – подумала она и ощутила острую вспышку счастья, прежде чем вспомнить, что ее тетку и Льеке перевели и у нее никого нет. Никого, кроме Раймунда.

Сколько еще кругов ожидает ее в этом аду?

Дни тянулись за днями. Раймунд, к счастью, не осмеливался часто приглашать ее к себе в кабинет, а если приглашал, то все происходило быстро, и каждый раз он что-нибудь ей дарил. Его подарки казались отравленными удовлетворенной похотью, но все равно это были подарки, и Наоми раздавала их тем, кто особенно нуждался, стараясь хотя бы так добавить света во тьму. Кроме того, она завоевывала себе друзей – или, по крайней мере, людей, которым была небезразлична. Это было не то же самое, что незамутненная теплота Льеке, но все-таки лучше, чем ничего. Ее улыбка могла быть натянутой, но розовая помада успешно это скрывала.

Иногда, лежа на нарах рядом со стонущими и плачущими женщинами, она думала про Агату в момент, когда нацистский офицер попытался схватить Наоми в их ресторане. Твое тело принадлежит только тебе. Если кто-то попытается взять его без твоего разрешения, это будет преступлением против тебя. Ты должна чувствовать не вину, а гнев. Понимаешь?

Агата разозлилась бы, будь она здесь. Боже, она пришла бы в ярость. Наоми едва не улыбнулась при этой мысли, но она знала, что в лагере ярость Агаты, пускай и справедливая, привела бы к немедленной гибели. В Аушвице Агата сразу же оказалась бы в крематории. Надо оставаться спокойной и сдержанной, как терпеливый паук, даже если внутри у тебя растет пустота. Каждая ночь на нарах с умирающими девушками, каждый день разбора одежды мертвецов, каждый «вызов» Раймунда лишали Наоми части себя.

Но однажды