Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

мне сказать это моей маме, – печально вздохнула она. – Она всегда называла меня глупышкой, и, пожалуй, была права. Но иногда быть глупой – благословение.

– Наоми! Мне ты вовсе не кажешься глупой.

– Поверь, я прилагаю к этому массу усилий, потому что, если хоть на минуту посмотреть на это место трезвым взглядом, можно сойти с ума.

– И правда, – согласилась Эстер. – Я тоже сбегаю отсюда.

– Сбегаешь? – Наоми вытаращилась на нее. – Каким образом?

Эстер покраснела.

– Не на самом деле. В мыслях.

Значит, Наоми не единственная искала спасения в воспоминаниях.

– И куда ты бежишь? – спросила она.

– К лестнице, ведущей к собору в моем родном городе.

– К собору? – удивилась Наоми. – Ты разве не еврейка?

Эстер ткнула пальцем в желтый треугольник на своей тюремной униформе.

– Еврейка, конечно, но собор находился поблизости от госпиталя, где я работала, и потому я приходила туда, садилась на ступеньки и ела свой обед. Потом как-то раз юноша присел со мной рядом и тоже стал есть.

– И вы заговорили, а потом влюбились!

Улыбка Эстер стала шире, и с ней растянулись спекшиеся трещины на губах.

– Ну, не так быстро. Мы оба были очень застенчивые. Но да.

– Очень романтично. А как его зовут?

– Филипп.

Она произнесла это с такой любовью, что Наоми показалось, будто она сама уже знает этого Филиппа. К тому же дивная, восхитительная обыденность их разговора была для нее как целительный бальзам. Хотя, конечно, никаких бальзамов в Биркенау не водилось.

– А он… он тоже здесь? – нерешительно спросила она.

Эстер покачала головой:

– Нет. По крайней мере, насколько мне известно. Я постоянно представляю его себе и думаю, что, раз это мне удается, он еще жив. Глупо, да?

– Вовсе нет. – Наоми ухватилась за ее идею. – Если ваши души связаны, то могут обращаться друг к другу.

– Ты правда так думаешь?

– Я знаю, – твердо ответила она, стремясь утешить эту симпатичную женщину. – Но, если тебе нужны подробности, я могу поговорить с Малой.

– Малой?

– Малой Циметбаум. Ты ее не знаешь? – Эстер покачала головой. – О, Мала восхитительная. Она работает в почтовом отделении и может… раздобывать письма.

– Письма?

– Да. Вчера она принесла мне письмо с фотографией моей семьи. Правда, без мамы.

Снова эта тень… но Наоми отогнала ее.

– С папой и моими сестрами. Они убежали, когда пришли нацисты. И теперь в Швейцарии. В безопасности.

– Это чудесно! И они написали тебе? Сюда? И письмо дошло?

– О да. Письма доходят. Начальство принимает почту, потому что заключенным шлют деньги и продукты. Конечно, евреям их не отдают – по крайней мере, очень редко, – но мне повезло. Спасибо за это Мале. А как твоя фамилия?

– Пастернак. По мужу. Филиппу.

– Если он тебе писал, Эстер, Мала найдет письма. Я завтра с ней поговорю, обещаю.

– Ты так добра!

– Что угодно ради любви. – Мысли Наоми опять вернулись к Кристосу, лишившемуся не только жизни, но даже своей могилы. Они встречались всего год, но она его любила. Была готова разделить с ним жизнь. Будь она постарше, они поженились бы, как Эстер и Филипп, но им не так повезло.

– Любви здесь не хватает, – кивнула Эстер с печальной улыбкой.

– Зато охраны хоть отбавляй, – сказала Наоми, испытывая странное желание поделиться своими мыслями. – Я работаю в Канаде, и иногда охранники проявляют к нам доброту, особенно если им покажется, что ты нашла что-то интересное. Один из них как-то подарил мне помаду. Смотри! – Она выпятила губы.

Эстер нахмурилась:

– Сколько тебе лет, Наоми?

– Шестнадцать, – ответила она, задрав подбородок. Пару недель назад у нее вроде бы был день рождения, но когда точно, она не могла сказать. Дни потеряли здесь значение, и месяцы тянулись, долгие и пустые.

– Не разговаривай с охраной, – предупредила ее Эстер, – даже если та кажется доброй. Все здесь из СС или гестапо – члены нацистской партии. Это благодаря им Гитлер пришел к власти. Благодаря их поддержке его безумных идей о расовой чистоте нас с тобой теперь считают «недочеловеками» и обращаются с нами как со скотиной. Благодаря им…

– Я поняла! – Наоми вскинула руки, будто сдаваясь.

Эстер остановила себя.

– Прости. Я что-то разошлась.

– Со всеми бывает. – Наоми обняла Эстер и с удивлением заметила, что у нее из глаз текут слезы. – Ой… не плачь!

Эстер смахнула их ладонью.

– Вечно со мной так. Не могу сдержаться. То расплачусь, то меня начинает тошнить.

– Все дело в этом месте, – сказала Наоми, снова обняв ее.

К ним подошла еще одна женщина, озабоченно глядевшая на Эстер.

– Ана, – сказала Эстер, посмотрев на нее, – познакомься с Наоми. Она принесла нам воды.

– Вижу. Спасибо, Наоми. – Ана улыбнулась, но не отвела глаз от Эстер. – Либо плачешь, либо тебя тошнит? – прищурилась она.

Эстер кивнула.

– Это просто голод, Ана, и усталость. – Наоми заметила на лице женщины постарше страх, и Эстер, кажется, тоже, потому что внезапно добавила: – Правда же?

– Ну конечно, – торопливо согласилась Ана. – Так и есть. Ну а теперь не вымыть ли нам нары? Можно взять твое ведро, Наоми?

Наоми с радостью согласилась, и они втроем взялись за работу.

– Ана – акушерка, – сказала Эстер Наоми. – Очень хорошая. Она будет руководить здесь родильной палатой.

Наоми оглянулась на беременную русскую, которая упоминала, что где-то в лагере есть акушерка, и вспомнила детский крик, который они с Льеке слышали как-то ночью.

– Дети! – воскликнула она, зачарованно глядя на Ану. Она была старая, наверное, как дедушка Тобиас, и миниатюрная, вся в морщинах и с седой головой, но взгляд у нее был зорким, а улыбка – широкой.

– Дети, – подтвердила Ана. – Они – Божье благословение всем нам.

Она отвела их вглубь барака, где для ее палаты выделили несколько коек. Наоми позвала русскую присоединиться к ним. Рядом собралось еще несколько женщин с торчащими животами. Одна стояла, уперевшись ладонью в поясницу – жест был настолько узнаваемым, столько раз виденным Наоми в родных Салониках, что она едва не охнула.

– Они выглядят такими… нормальными.

Конечно, это была неправда. В Биркенау не было ничего нормального. У этих матерей были обриты головы, и они походили на скелеты, но в их выпирающих животах таились надежды и новая жизнь. Они заставляли смотреть в будущее – которое трудно было разглядеть из-за лагерной ограды.

– Какая замечательная у вас работа! – сказала Наоми Ане.

Та вздохнула.

– Не очень-то. Я помогаю младенцам появляться на свет, но не могу сохранить им жизнь. А если нет, то зачем это все?

– Но ведь даже один день жизни ценен! – ответила Наоми.

Ана усмехнулась, потом потянулась к Наоми и поцеловала в щеку.

– Ты права, девочка. Безусловно, права. Я об этом забыла. Спасибо Господу, что он послал мне тебя, чтобы напомнить.

Она перекрестилась – жест был непривычный, но на удивление успокаивающий.

– Я слышала, как кричит новорожденный, – призналась Наоми. – Как-то вечером мы с двоюродной сестрой вышли на улицу и услышали детский плач, и… он подарил нам надежду. Тут ее редко найдешь.

– Теперь, когда есть ты, ее станет больше, – сказала Ана, и Наоми ощутила внутри