Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

– Наоми, у меня для тебя письмо.

– Письмо? – остолбенела она.

Письма были в Аушвице-Биркенау редкими сокровищами, бесценными, как бриллиант, который она спрятала в шве рубашки, – особенно для евреев.

– Я увидела твое имя на конверте, – сказала Мала. – И стащила его, пока они не смотрели. Вот.

Она протянула Наоми конверт.

Наоми, потрясенная, уставилась на почерк – именно им всегда были написаны блюда дня в меню их семейного ресторана. У нее закружилась голова, и ей пришлось сесть на утоптанный земляной пол.

Конверт был распечатан цензорами, и она достала из него один-единственный листок, исписанный на греческом, таком красивом и знакомом. Слов почти не осталось – большинство было вычеркнуто черными чернилами, явно из обычной жестокости, потому что как помогла бы ей информация, если Наоми все равно заперта тут? Да и что такого отец мог сообщить?

Отец! Слова не имели значения. Главное, что он написал – а значит, он жив. Она увидела имена сестер и рядом с ними: «в безопасности». Увидела почтовый штемпель Швейцарии и поразилась, что они забрались так далеко. Хотя разве она сама не забралась еще дальше, до самой Польши? В самый ад.

Наоми достала листок из конверта и только тогда увидела фотографию. Она была зернистая и сделанная под странным углом, но отчетливая: ее отец стоит, обняв за плечи сестер, на фоне гор, и все трое застенчиво улыбаются. Маленькая Элина подняла в приветствии руку, и Наоми ответила тем же, но потом быстро опустила, почувствовав себя дурочкой.

Они были в Швейцарии, у старшего брата отца. Каким-то образом им удалось сбежать из Салоник, добраться до гор и еще дальше. Они были на свободе. В безопасности.

Наоми переполняло счастье, но, кроме него, еще что-то неприятное, чего она за собой раньше не замечала: зависть. Она спрятала лицо в ладони, вспоминая ужасное утро своего неудавшегося побега. Ей привиделся отец в дальнем конце улицы, уводящий сестер, пока она стояла, не в силах сдвинуться с места, и смотрела, как умирает ее мать.

Почему он не вернулся за ней?

Он не мог, огрызнулась Наоми сама на себя. Мало того – не имел права, иначе все они оказались бы в поезде, идущем в Аушвиц, и Зои с Элиной сразу же попали бы в левую колонну вместе с дедушкой Тобиасом. Возможно, Наоми отправили бы с ними, и она обнимала бы их в газовой камере, вдыхая отраву и выдыхая последние крупицы жизни, и…

– Наоми? – Мала присела рядом с ней. – С тобой все в порядке?

Наоми покачала головой.

– Разве здесь кто-нибудь в порядке?

Мала вздохнула.

– Нет, конечно. Прости. Это от твоих родных? Выглядят здорово. Ради них стоит жить.

Теперь вздохнула уже Наоми. Конечно, это было так. Просто иногда, когда ты совсем одна, продолжать жить очень тяжело.

Глава 16. Наоми

– А ну вставайте, идиотки! Сегодня реорганизация.

Наоми, сонная, поднялась на перекличку. По всей территории Биркенау маршировали колонны мужчин. Похоже, мужской лагерь переводили в новые бараки, и для женщин оставалось теперь вдвое больше места.

– Вы, – обратилась капо к заключенным, – за мной. Нас переводят в новый барак. – Она скользнула взглядом по строю. – Без этих бестолковых новеньких.

– Вот и прекрасно, – ответила Наоми. – Смогу больше приносить своим из Канады.

– Только если останешься в живых, чтобы их добывать, тридцать девять восемьсот восемьдесят два, – злобно бросила капо. – Блок двадцать четыре делают госпитальным.

– Что?

– Будешь жить среди больных. В такой жаре микробы размножаются быстро. Удачи!

Она засмеялась – словно ворона закаркала – и ушла, уводя женщин за собой. Всех, кроме беременной, которая стала такой огромной, что почти не могла шевелиться.

Наоми криво усмехнулась, глянув на оставшуюся, а потом перевела глаза на группку гречанок, забравшихся на нары. Это были самые сильные из ее соотечественниц, но и они едва держались; брюшной тиф наверняка заберет их всех.

– Вставайте, – позвала она, когда барак опустел, – здесь надо прибрать.

В двери им швырнули несколько ведер и тряпок, а еще бутыль хлорки. Наоми пошла набрать воды. Очередь, правда, оказалась очень длинной, и водопровод, как всегда, плохо работал, так что она отсутствовала довольно долго. А когда вернулась, Блок 24 преобразился до неузнаваемости. Все нары теперь были заняты больными, и в воздухе носились жалобные стоны.

Наоми едва не уронила свои ведра.

– Я не могу здесь оставаться! – воскликнула она.

Женщина в белой блузке подошла к ней со списком в руках.

– Ты у нас?..

– Наоми Деметриу. – Она показала запястье. – Тридцать девять восемьсот восемьдесят два.

– А, гречанка! Мне жаль, что вас бросили здесь.

– Оставили умирать? – Наоми почувствовала, как внутри нарастает гнев. – Ну и пусть! Лично я собираюсь дожить до освобождения.

Женщина высоко задрала одну бровь.

– Очень хорошо, Наоми Деметриу. Я – доктор Янина Венгерская. Я работала терапевтом в Варшаве, а теперь отвечаю за этот так называемый госпиталь. Ты принесла воду. Это замечательно. Давай-ка наведем здесь порядок, как полагается.

Наоми кивнула. Возможно, госпитальный барак – это не так уж и плохо. Она взяла тряпку и одно из ведер и начала изо всех сил драить и тереть. Беременная русская попыталась вымыть окна, но гречанки так и сидели, сжавшись, на своих нарах. Стыдясь их лености, Наоми работала еще усердней.

Около полудня она увидела молоденькую женщину, подошедшую к их печальной группке. Та попыталась с ними заговорить – сначала на немецком, потом на польском. Наоми, ошеломленная звуками маминого родного языка, бросилась вперед.

– Они не грубиянки, – сказала она, пытаясь вспомнить польские слова. – Просто не понимают. Они из Греции.

– Я вижу. – Женщина протянула ей руку: – Я Эстер. Приятно познакомиться.

Наоми отставила ведро и пожала протянутую ладонь.

– Наоми. Номер тридцать девять восемьсот восемьдесят два. – Она скривилась при виде татуировки у себя на запястье. – Я тоже гречанка, но моя мама была полькой, так что у меня преимущество перед моими бедными подругами. Я бывала у бабушки с дедом в Кракове, и местный климат не стал для меня таким шоком.

Женщина покосилась на окно, за которым сияло солнце, и Наоми негромко рассмеялась.

– Сегодня прекрасный день, – согласилась она, – но когда мы только приехали, был сплошной ужас. У себя в Салониках мы никогда не видели столько дождей.

– Завидую!

Наоми вспомнила о доме, где солнце светило почти всегда, и внезапно как будто опять оказалась в отцовском ресторане. Воспоминание, которое не удавалось вызвать во время атак Раймунда, возродилось при встрече с Эстер.

– Тебе надо будет приехать к нам погостить, когда все закончится, – улыбнулась она.

Эстер прищурилась на нее.

– Думаешь, это закончится?

Наоми пожала плечами.

– Так или иначе, но закончится обязательно, и какой смысл думать о плохом?

Эстер взяла ее за руки.

– Благослови тебя Господь, Наоми! Ты права.

Вероятно, так оно и было, хотя поддерживать в себе иллюзию становилось все трудней. За солнечным светом Наоми внезапно привиделась Агата, лежащая мертвой у них на заднем дворе.

– Хотелось бы