Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

им с Сигрид было известно, в этот ад отправили около пятидесяти тысяч жителей Салоник, но еще страшнее было думать о том, как мало из них осталось в живых. Многих греков, в том числе дедушку Тобиаса, сразу направили в левую колонну – к «СП», как нацисты называли немедленное уничтожение. Из их собственного транспорта, доставившего в Аушвиц-Биркенау около двух тысяч восьмисот греческих евреев, лагерные номера получили лишь около пятисот мужчин и двухсот женщин. Остальные две тысячи сто человек были убиты в газовых камерах вскоре после прибытия.

Множество людей, которых Льеке видела в Салониках каждый день – посещавших кафе и магазины, катавших детские коляски по променаду, купавшихся в Эгейском море, – сгинули бесследно. И ради чего? Они никому не мешали, просто жили себе в родных краях, очень далеко от проклятого Третьего рейха. И все равно они навлекли на себя гнев Гитлера, который тот считал достаточной причиной, чтобы тысячами отправлять их в крематории в своей безумной паранойе.

110393. Ее пальцы сомкнулись на папке, и Льеке достала ее. Горло перехватило; пальцы оставили на картоне влажные следы. Она посмотрела на имя: Тобиас Далидакис.

– Далидакис! – воскликнула она и кивнула матери, чтобы та знала: в утреннем списке плохих новостей нет. Нет для них двоих. Для по меньшей мере пятидесяти других семьей эти безликие цифры означали молчаливую скорбь – если, конечно, еще осталось кому скорбеть.

Льеке принялась методично отыскивать папки с остальными номерами на полке с личными делами живых. Снова имена салоникских евреев. Мужчинам и женщинам из Салоник было особенно трудно выжить в Аушвице: многие не понимали немецкого и языков других заключенных, а после средиземноморского тепла тяжело переносили польскую зиму. В Салониках жизнь текла свободнее и неторопливее. Если на обед заглядывал друг, он мог задержаться до вечера; если совещание затягивалось, заказывали узо, и оно превращалось в дружеские посиделки. Дни там проживали, а не отсчитывали. Здесь же каждый шаг подчинялся окрику, свистку и беспощадному распорядку.

Цифры расплывались у Льеке перед глазами, и внезапно она осознала, что плачет. Столько людей умирало каждый день, и каждое утро новые фамилии умерших напоминали ей, насколько хрупко ее собственное существование. Пока что ей везло, но везение в Аушвице-Биркенау было изменчивым, и однажды, если этот кошмар так и будет продолжаться, она может увидеть в списке имена брата или отца. Может, проснувшись, обнаружить мертвую маму рядом на нарах, а может пойти повидаться с кузиной и узнать, что та умерла.

Льеке стало немного легче при мысли о Наоми – такой дерзкой и независимой, – и она решительно вытерла глаза, после чего сняла с полки последние папки, пока охранник не сделал ей выговор за медлительность. Она не могла представить Наоми мертвой – столько в ней было жизни. Воссоединение с ней очень обрадовало и Льеке, и ее мать. Теперь им было чего ждать в конце дня – было к кому пойти, – и это делало кровавую бюрократию смерти более переносимой. Хоть и ненамного.

– Доброе утро!

Льеке услышала жизнерадостный голос, и радость у нее на сердце стала шире, потому что пришла еще одна девушка, привносившая свет во тьму.

– Доброе утро, Мала! – Ей захотелось обнять симпатичную бельгийку, но охранники не допускали подобных проявлений дружеских чувств, поэтому она ограничилась тем, что помахала рукой, едва не уронив при этом стопку папок.

– Дай я помогу. – Мала взяла верхнюю половину и помогла Льеке донести папки до стола. – У меня новости, – шепнула она.

У Льеке заколотилось сердце.

– Хорошие?

Мала кивнула. Снаружи заскрипели тормоза, возвещая прибытие машины администрации, и их охрана ненадолго отвлеклась. Сигрид воспользовалась возможностью к ним присоединиться.

– Я узнала, где ваши родные, – сказала Мала. – Тобиас и Николаус Деметриу в Гауптлагере.

– В Гауптлагере? Там очень плохо?

Мала покачала головой.

– Лучше, чем в Биркенау. Бараки из кирпича, в них тепло и сухо. Там больше персонала из СС, поэтому в лагере чище. Там даже есть дерево.

– Дерево! – вздохнула Льеке. Когда-то деревья совсем ей не нравились, но в голом Биркенау начали казаться прекрасными. Название «Биркенау» означало «березовая роща», но, по обычной здесь иронии, единственным деревом в лагере были бараки, в которых держали заключенных.

– С ними все хорошо? – спросила Сигрид.

Мысли Льеке снова вернулись к брату и отцу.

– Да. Они работают в Schneiderarbeit.

Сигрид ахнула и схватила Льеке за руку. Шнайдер означало шитье – портновское мастерство. Работа была великолепная, поскольку они наверняка трудились в чистоте и под крышей.

– Но они не умеют шить! – возразила Льеке.

– Теперь, очевидно, умеют, – сухо ответила Мала.

Льеке переглянулась с матерью, на мгновение исполнившись насмешливого скепсиса в отношении портновских способностей своих мужчин. Потом она вспомнила, что от этих способностей в лагере зависит их жизнь, и насмешливость как ветром сдуло.

– Они еще и переводят, – сказала Мала, – когда в лагерь прибывают новые составы из Греции, но мне кажется…

Вошел начальник конторы, и они, прыснув в разные стороны, замерли возле рабочих столов. Салютовать заключенным не полагалось, но они должны были стоять неподвижно перед своим начальством, как будто, с горечью подумала Льеке, их и вовсе нет. Обычно Льеке это возмущало, но сегодня она была настолько полна радости и облегчения, что даже порадовалась возможности покрасоваться перед руководством.

Они живы, – пело у нее внутри. – Моя семья жива, и вы ничего мне не сделаете.

Один из офицеров объявил:

– Транспортов из Салоник больше не будет. Немецкая зона свободна от евреев.

Он выжидающе посмотрел на них, будто они должны были порадоваться уничтожению своего народа. Когда этого не произошло, он нахмурился.

– Соответственно, ваши услуги в конторе больше не требуются.

Радость Льеке рассеялась без следа. Она подумала, какой глупой была, позволив ее себе – подумав на секунду, что у нее есть оружие против нацистов.

Она больше не требуется. Даже в хорошие времена услышать такое было бы обидно, в Биркенау же эти слова означали смертный приговор. Льеке поглядела на папки с личными делами в отделе живых, уже представляя себе, как какая-то другая девушка достает ее личное дело с полки и относит в отдел мертвых. Мала рядом толкнула ее локтем, но какой смысл был держаться? В ее услугах не нуждались.

– Поэтому, – продолжал офицер, – вас переводят в Гауптлагерь. Завтра.

Гауптлагерь? Льеке качнулась, задев Малу. Гауптлагерь, где находятся папа и Тоби? Ее судьба раскачивалась, как маятник, и у Льеке начала кружиться голова. Там будет дерево, подумала она чуть ли не в истерике, и кирпичные бараки, и, возможно – возможно! – встреча с семьей.

Или… Ее сердце упало. Наоми. Ей придется расстаться с Наоми. Бросить двоюродную сестру одну.

– Льеке!

Наоми подбежала к ней, и Льеке схватила ее в объятия, крепко прижав к себе. Наоми стала такой худой! Когда-то Льеке завидовала ее женственным изгибам, притягивавшим мужские взгляды, но