Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

рядом с ней, и думала, как ей повезло. Да, она голодна, мучается от жажды и живет в грязи. Да, каждая клеточка ее тела болит и каждый сантиметр кожи покрыт царапинами и ссадинами. Да, ее мама мертва, а отец с сестрами неизвестно где, но… Она жива, и Льеке жива, и этот короткий момент принадлежит ей – прежде чем начнется очередной мучительный день. Поэтому она счастлива.

– Подъем, бездельницы!

За секунду до колокола их капо – худая жестокая женщина – двинулась вдоль рядов нар, без разбора колотя дубинкой по опорным балкам и по ногам, торчавшим за край. Раздались протестующие голоса, но все стали спрыгивать с коек и выходить на улицу, на перекличку. Впервые за долгое время рядом с Наоми за ночь никто не умер, но перед ней две девушки тащили посеревший труп, и Наоми в благородном порыве предложила им свою помощь.

Девушки подняли на нее удивленные глаза и улыбнулись. Она почти забыла, как улыбаться, пока не встретилась с кузиной прошлым вечером, но теперь улыбка возникла сама собой.

– Соболезную вашей утрате, – сказала она.

– Это была моя сестра, – слабым голосом ответила одна из девушек.

– Она больше не страдает, – попыталась утешить ее Наоми.

Это было правдой – хуже места все равно не могло существовать, – но мало чем помогло бедняжке. Греки умирали сотнями, непривычные к резкому странному языку конвоиров, холоду и тяготам строительных работ. Даже с наступлением весны им не становилось легче. Глаза, некогда устремлявшиеся к солнцу и сверкающему бликами Эгейскому морю, видели теперь только грязь, отчего греки становились еще более уязвимыми перед болезнями и наказаниями, из которых состояла повседневная жизнь в Аушвице.

Вчера состоялся «отбор» – внезапная перекличка под наблюдением коменданта со стальными глазами в новехонькой форме. Тот ходил вдоль их жалкого строя, тыча пальцем в тех девушек, которые казались ему «непригодными». Наоми стояла, будто шест проглотив, с непроницаемым выражением – как у Агаты – на лице, и комендант прошел мимо, слава господу. Несчастных, на которых он указал, увели в Блок 25.

– Его называют Смертный Приговор, – заметила одна из узниц. – Позже их заберет оттуда грузовик, а потом…

Она пошевелила пальцами в воздухе, изображая дым. По ряду пробежал короткий смешок, и кто-то негромко рассмеялся. Будто смерть была шуткой – здесь она, по сути, давно уже ею стала.

Наоми отогнала эту мысль, занимая место в строю. Бог не покинул ее, так ведь? Он послал ей Льеке, и теперь, несмотря ни на что, у них была надежда. Наоми заставила себя поверить в это и отогнала остальные мысли.

– Тридцать девять восемьсот восемьдесят два! – крикнула капо. Это был номер Наоми.

– Здесь! – ответила она.

– Шаг вперед. – Это и правда шутка? Она сделала шаг, не представляя, что ее ждет. У нее задрожали колени.

– Тебя переводят.

– Переводят?

– Да, безмозглая. Сказали, ты идешь в Эффектенкоммандо.

Она указала на группу, собиравшуюся на другом краю плаца. Женщины там стояли прямей, чем остальные заключенные, и у них было немного больше плоти на костях. У некоторых даже начали отрастать волосы.

Наоми разинула рот, уставившись на них.

– Иди же!

– Слушаюсь.

Наоми побежала к своей новой бригаде, пока капо не передумала, под яростный шум женщин из барака, подтверждавший, что бог на ее стороне. А может, подумала она с признательной улыбкой, не бог, а Мала Циметбаум. Она пообещала перевести ее в бригаду получше, и, возможно, ей удалось.

– Тридцать девять восемьсот восемьдесят два? – Новая начальница смерила ее взглядом с ног до головы.

– Да, мэм.

– Выглядишь не очень, но мы тебя отмоем. Вставай в строй.

Женщины уже шли с плаца, и Наоми поспешила присоединиться к ним. Многообещающее замечание «мы тебя отмоем» отдавалось у нее в ушах, и она с удовольствием прибавила шагу. Из всех бытовых неудобств Аушвица-Биркенау ей больше всего досаждала грязь. Глина липла к ногам в жутких деревянных сабо, пропитывала влажную одежду. Выгребные ямы источали зловоние, а в ее дурацкой юбке не по размеру невозможно было нормально присесть, к тому же столько женщин страдали от дизентерии, что по ночам кто-нибудь, не сумев сдержаться, пачкал нары испражнениями. Она сама превратилась в ходячую уборную и ничего не могла с этим поделать. До этих самых пор.

– Куда нас ведут? – спросила она соседку.

Взрослая женщина, полька, острый взгляд которой до боли напоминал Наоми Агату, нервозно покосилась на конвоиров, но они шли к воротам Биркенау, где арестантский оркестр играл разительно контрастирующие с лагерной обстановкой джазовые мелодии, и музыка заглушала их разговор.

– В Канаду, – сказала та на ломаном немецком, использовавшемся в лагере.

Глаза Наоми широко распахнулись.

– Канаду? В ту богатую страну рядом с…

– Нет, дурочка! Мы просто зовем ее так, потому что там полно добра. Конечно, оно не для нас предназначается, хотя, если быть половчее, можно и себе кое-что урвать, соображаешь?

Наоми ничего не поняла, но звучало восхитительно. Идя к воротам из ненавистного лагеря, она бросила взгляд туда, где ее предыдущая бригада разбирала лопаты, чтобы снова копать твердую, как камень, землю Биркенау под фундамент новой постройки. Одна из женщин заметила ее в строю и погрозила кулаком. Наоми в ответ жизнерадостно помахала рукой и развернулась в сторону дороги – судя по всему, ведущей в Канаду.

Пеший марш занял некоторое время, но солнце согревало ей лицо, а живые изгороди по обеим сторонам бурлили весенней жизнью. Ее соседка, представившаяся Сарой, вне лагеря оказалась разговорчивее и сказала Наоми, что ей «здорово повезло». Она и сама это ощущала. Наоми зачарованно глядела на деревья в зеленых листочках и птиц, порхавших в голубом небе. Птицы никогда не залетали в Биркенау, явно чуя смерть в облаке дыма от крематория, накрывавшего все вокруг, и теперь душа Наоми парила в небесах вместе с ними.

Наконец они пришли в другой лагерь, состоящий из основательных кирпичных зданий, окруженный стеной и забором с такими же грозными сторожевыми вышками. Ворота из кованого металла украшала поверху надпись Arbeit Macht Frei, и Наоми горько усмехнулась, прочитав ее. Затем, к ее величайшему изумлению, бригада свернула влево, на отдельную территорию за собственным забором, и подошла к громадному ангару, кишащему охранниками.

– Пять минут на переодевание, – рявкнула их капо.

– Переодевание? – спросила Наоми у Сары.

– В этом дерьме в Канаде не ходят, – осклабилась та. – Иди за мной.

Они прошли через тамбур и свернули налево в раздевалку. У каждой из женщин был свой крючок, на котором висела одежда, и Сара подвела Наоми к соседнему с ее.

– Чьи это вещи? – спросила Наоми.

– Твои.

– Но они должны принадлежать…

– Она умерла, дурочка. Переодевайся скорей. Это твой шанс, смотри, не проворонь его!

Наоми сняла грязную одежду, но тут капо опять выкрикнула ее имя. Она приблизилась, замирая от страха при мысли, что уже все испортила, но, чудо из чудес, женщина протянула