Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

балки весом больше, чем сама Наоми. Тех, кто падал, пинали ногами или пороли кнутом. Если охранник выходил из себя, то просто стрелял в заключенного, а когда конвою становилось скучно, их заставляли стоять на коленях, держа над головой кирпич. Долго стоять никто не мог; рано или поздно все падали, и их опять били или пороли. А потом расстреливали.

Другие гречанки, не привыкшие к холодным дождям, изнурительной работе и жестокости охраны, умирали одна за одной. На второе утро Наоми, проснувшись, нашла рядом с собой мертвое тело и, к своему стыду, подумала, что теперь на переполненных нарах станет хоть чуточку свободнее. Она больше не была Наоми – всего лишь номером 39882 – жестокосердной и готовой зубами выгрызать малейшие привилегии.

В драке она урвала для себя миску – предмет, который новоприбывшим не выдавали, но жизненно необходимый, потому что в миски наливали жидкий овощной суп, составлявший весь их дневной рацион. Наоми отвоевала место с краю нар, где доски были прочнее и меньше была вероятность погибнуть при обрушении. Она сняла с мертвой подруги одежду и отдала девушкам в бараке, чтобы те помягче с ней обращались. Она сама себя не узнавала, но иногда, в стремлении выжить, вспоминала, как украла овощи со двора синагоги.

Ты сумасшедшая, Наоми Деметриу, – сказал ей тогда Петрос. – Храбрая, но сумасшедшая.

Оба качества требовались, чтобы выжить в Аушвице-Биркенау.

Она гадала, жив ли еще Петрос и сражается ли он в горах. Гадала, добрался ли до него отец и в безопасности ли ее сестры. А тот младенец, которого она подобрала, – что теперь с ним? Он не был обрезан, слава господу, и это могло его спасти от нацистской ненависти. Хотя какое это имело значение? Жизнь по ту сторону колючей проволоки не казалась ей больше реальной. Единственное, что было реальным, – грязь, и кирпичи, и стремление сохранить на костях достаточно плоти, чтобы продержаться еще один день в этом аду.

Смерть преследовала их. Она зависела от капризов охранников, от вшей, бегающих по коже, от крыс, охотившихся за теми, кто слишком ослаб, чтобы их отогнать. Она маячила на периферии зрения, мрачная и суровая, в виде загадочных зданий сразу за строительной площадкой.

Наоми постоянно замечала их угрожающее присутствие и как-то обратилась к одной из русских, что была общительней, с приятным лицом и округлившимся животом, чтобы спросить, зачем они нужны. Каким-то образом этой беременной удалось пройти через первоначальный отбор, и теперь в ней росла новая жизнь. Это казалось невозможным в таком ужасном месте, но говорили, что в лагере есть даже акушерка, помогающая заключенным рожать. Какая ирония, что дети рождаются в лагере смерти… но Наоми быстро узнала, что в Аушвице-Биркенау иронии хоть отбавляй.

– Что это такое? – спросила Наоми девушку, указывая на гигантские кирпичные трубы, из которых в сырой воздух тянулся пахучий дым.

– Это? – Русская нервозно огляделась по сторонам, но охранники спрятались от дождя. – Пекарни.

– Пекарни? – Наоми потянула носом. – Но хлебом совсем не пахнет.

Она не была уверена, какой запах ощущает, но он больше напоминал сгоревшие колбаски, чем ароматное дрожжевое тесто.

– Пекарни, – настойчиво повторила женщина, и ее голос стал хриплым от страха. – Смотри, ничего другого не говори.

Ее соседка, постарше, с тонкими чертами лица и немного другим акцентом, усмехнулась:

– Там пекут хлеб из людей.

– Людей? – Наоми покосилась на дым, густой и черный, от которого их кожа покрывалась тонкой пленкой жирной сажи. – Это крематории? – выдохнула она, и ее затошнило.

Женщина кивнула:

– Крематории, да. И газовые камеры.

Наоми не сразу осознала смысл ее слов. Потом снова посмотрела на густой черный дым и зажала рот ладонью.

Женщина наблюдала за ней с каким-то мрачным удовлетворением.

– Благодари Бога, что из твоего душа лилась вода, девочка. А тех, кого отправили налево… – Она провела ладонью по шее.

Наоми тяжело оперлась на лопату, чтобы удержаться на ногах.

– Дедушка Тобиас, – прошептала она, представляя старика с его мягкой улыбкой, приподнимающего шляпу при встрече. Он сам явился к немцам и показал медали, которые заслужил, воюя на их стороне. А они отправили его в газовую камеру. По радио говорили правду.

Наоми постоянно искала глазами Льеке, но кузины нигде не было видно. Она спрашивала и спрашивала, останавливая всех, кто ей попадался, чтобы узнать, не слыхали ли они про Льеке Деметриу. Никто ее не знал. Что, если она тоже погибла в газовой камере? И теперь ее прах покрывает кожу Наоми? От этой мысли она срыгнула в канаву свою скудную порцию водянистого супа. Если Льеке с семьей умерла, Наоми здесь совсем одна, а тогда какой смысл продолжать жить? Из одной нити паутины не получится.

В ту ночь Наоми со всеми остальными вернулась в барак и опустилась на землю, обхватив руками голову. Зрение мутилось. Она знала, что должна встать, взять свою миску и приготовиться биться за кусок хлеба с маргарином, который полагался заключенным на ужин, но ей было все равно. Номер на руке оказался у нее перед глазами; на периферии мелькали ноги старожилок из ее барака в крепких ботинках, которые те сами себе «организовали» – лагерный термин для всего, что удавалось урвать у эсэсовцев, – и Наоми отчаянно захотелось такие же. Будь у нее ноги в тепле, подумала она, жизнь стала бы легче. Если бы кровь не текла из мозолей в деревянные сабо, она справилась бы с работой. Но у нее не было ботинок, и не было друзей, и…

Наоми вздрогнула. Посреди черных ботинок промелькнула совсем другая обувь – элегантные туфельки из коричневой кожи, начищенной до блеска. До блеска! Наоми подняла голову и отняла от глаз ладони, готовая увидеть ангела, явившегося с небес.

Девушка была высокая и красивая. У нее даже имелись волосы: короткие, но блестящие и с завитыми концами – напоминание о далеком прошлом. Наоми вскочила с земли и протянула руку, чтобы дотронуться до божественного видения. Девушка, удивившись, оглянулась.

– Простите! – остолбенев, обратилась к ней Наоми. – Извините, пожалуйста, сама не знаю, что на меня нашло. Я просто увидела ваши волосы, такие красивые, и…

– Все хорошо.

– Что-что?

Девушка говорила на официальном немецком, но голос у нее оказался таким же чарующим, как внешность.

– Я сказала, что все в порядке. Не беспокойтесь. Вы же здесь новенькая, правда? Я – Мала. Мала Циметбаум. Работаю в почтовой конторе. Доставляю посылки и письма.

– Посылки? Письма? – Наоми показалось, что у нее галлюцинация. Никто не получал посылок в Биркенау, за исключением немецких капо – старост бараков, которые были почти такими же жестокими садистами, как охрана.

– Боюсь, они мало кому перепадают, – сказала Мала. – Но я стараюсь. Как ваше имя?

– Наоми, – запнувшись, ответила она. Впервые за несколько недель она представилась собственным именем, и оно показалось ей чужим.

– Наоми,