Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

– Как он здесь оказался? – раз за разом повторяла она. – Он был в безопасности. Мы его спрятали. Разве мы не спрятали его? Он должен был оставаться с христианами. Почему он был тут? Почему? Как он сюда попал?

У Льеке не было ответов и не было способа проникнуть сквозь барьер из скорби, которым мать окружила себя. В конторе Сигрид еще держалась, но теперь превратилась в одну сплошную боль.

– Он был совсем один! – плакала она. – Один, растерянный, напуганный…

Мысли об этом разрывали и без того разбитое сердце Льеке. Она представляла своего доброго дедушку входящим в ту жуткую камеру, раздетым, без его элегантного костюма и шляпы, без трости, совсем одного, вдыхающего газ, лишенного веры в достоинство немецкого народа и утратившего последнюю надежду.

– Его смерть была быстрой, – хрипло пробормотала она.

– Ужасной! – простонала Сигрид, сотрясаясь от рыданий.

Льеке из последних сил постаралась взять себя в руки.

– Я с тобой, мама, – сказала она. – Я о тебе позабочусь.

Сигрид уворачивалась от ее объятий. Она ничем не могла ей помочь, да и забота была практически невозможна в кошмарных условиях Аушвица-Биркенау. Льеке попыталась погладить мать по голове, но ощутила под пальцами колючую щетину и шрамы. Господи прости, но от этого ее едва не стошнило.

– Николаус, – шептала Сигрид, уставясь в пустоту невидящими глазами.

Льеке понимала ее. Она тоже нуждалась в отце, а еще сильнее – в Тоби. Сколько раз за последний год она держала младшего брата в объятиях, вроде как утешая его, но на самом деле утешая себя. Теперь она понятия не имела, где он. Вполне возможно, сгинул в газовой камере, как дедушка Тобиас.

Она почувствовала, что больше ни минуты не вынесет в бараке. Охваченная чувством вины, Льеке отодвинулась от матери. Между нарами было не больше метра расстояния, и по этому проходу бесконечно сновали женщины, не знавшие, как провести очередной пустой, бессмысленный вечер. Льеке пропетляла между ними к дверям. Ей было все равно, что на улице холодно и что идет дождь. Ей надо было выйти. Надо было сбежать от окриков и тычков, от отчаяния, царившего внутри, чтобы вернуть хотя бы крошечную частицу себя, если такая еще осталась, иначе она, как ее бедная мама, лишится рассудка.

Она вышла наружу, но увидела перед собой лишь ряды бараков, тянущиеся до забора под электрическим током. Тусклое солнце садилось, и от мрачных сторожевых башен ложились длинные тени – они будто тянулись к Льеке, как кровожадные чудовища. Это место готовится пожрать ее, осознала Льеке с холодной отчетливостью. Зажать своими челюстями и перемолоть в порошок. Так и будет происходить, день за днем. Даже работа в конторе ее не спасет – лишь оттянет неизбежный конец.

До ее слуха донесся треск – по проволоке ограды пустили ток. На опорных столбах загорелись красные лампочки. Ей показалось, они подмигивают ей.

Подойди, – призывали огоньки. – Упади в наши объятия. Мы с этим покончим. Покончим прямо сейчас. Не будет больше ни голода, ни холода, ни вшей, ни лихорадки, ни страха…

Это было как пение сирен – величайшее из искушений. Льеке сделала шаг в сторону пульсирующих красных огоньков. Да, будет больно, но очень недолго, а потом боль пройдет. Навсегда.

Она шагнула еще. Огоньки словно звали ее по имени: Льеке, Льеке, Льеке!

Она вытянула руку.

– Льеке! Это я. Я здесь.

Льеке нахмурилась. Перед ней стояла фигура, неотличимая от прочих полупрозрачных теней, наполнявших Биркенау. Но что-то в голосе помогло этому призраку оформиться в голове Льеке отчетливее. В нем была мягкость, напомнившая о плеске Эгейского моря, а заглянув в личико в форме сердечка и в зеленые глаза, похожие на морские воды, она ощутила, как огоньки перестают ее манить.

– Наоми? – прошептала Льеке. А потом громче: – Наоми? Это ты! Правда ты!

Она кинулась вперед, обнимая сестру, ощупывая ее руки, лицо, спину, не в силах поверить, что та правда стоит перед ней, совершенно реальная, и улыбается… с любовью!

– Льеке Деметриу, ты плачешь!

– Конечно, я плачу! – воскликнула Льеке, но еще она и смеялась, и Наоми смеялась тоже, и это был самый сладкий из всех звуков, что она слышала с тех пор, как гигантский поезд оторвал ее от дома и привез в этот ад. – Как ты тут оказалась? – спросила она. – Кто с тобой? Тетя Агата здесь?

Свет в зеленых глазах Наоми потух.

– Ее застрелили, – тихо сказала она. – Мы хотели сбежать в горы. Папе удалось уйти с Зои и Элиной, но… они застрелили маму. И забрали меня.

– Ох, Наоми, мне так жаль! Так ты одна?

Наоми храбро улыбнулась.

– Больше нет.

– Больше нет! – согласилась Льеке, и они опять обнялись и заплясали на затоптанной земле Биркенау.

Люди странно косились на них, но это не имело значения. Жизнь зависела не от еды, не от постели и не от тепла, а от того, найдешь ли ты тех, кого любишь, и останешься ли с ними рядом.

Льеке остановилась.

– Сегодня мы узнали, что дедушка Тобиас был здесь.

Наоми сглотнула.

– Я знаю.

– Знаешь?

– Он ехал в поезде со мной. Мы всю дорогу сидели вместе.

– Правда? Так ты была с ним?

– Все время, – подтвердила она. – Но, Льеке, когда мы добрались…

Ее голос сорвался.

Льеке взяла сестру за руку.

– Я знаю. Видела его бланк.

– Бланк?

– Я работаю в конторе. Я… веду учет умерших. Сегодня я увидела его. «СП». Специальная программа – газ.

Рука Наоми закаменела.

– Значит, это правда, – прошептала она, – что говорили по радио в Салониках. Правда, что они истребляют нас. Мы тогда не поверили, Льеке. Почему мы не поверили им?

– Как мы могли поверить? – ответила Льеке. – Это казалось невозможным.

– И вот мы здесь. – Наоми скорчила гримасу. – Хотя пока живы.

– Живы, – горячо подтвердила Льеке.

Она обвела глазами длинные ряды бараков. Красные огоньки вдалеке казались теперь угрожающими, жестокими и злыми, а нисколько не манящими.

– Так оно и будет. Мы не позволим им нас убить. У нас наша паутина. Мы сплетем ее из любви, заботы и уважения, и, хотя она невидимая и тонкая, она удержит нас, потому что мы сильнее, чем думают нацисты.

– Это правда. – Наоми прижала ее к себе, а потом воскликнула: – Погляди!

Обе развернулись и посмотрели вдаль – мимо бараков, мимо ограды, мимо пологих холмов. Небо расчистилось, и солнце опускалось за горизонт: яркого, пламенного оранжевого цвета. Льеке внезапно поняла, что впервые с тех пор, как оказалась здесь, она не дрожит. Дождь прекратился.

– Мы справимся, – сказала она Наоми. – Выберемся отсюда и вернемся домой.

Она понятия не имела, каким образом, но впервые ей поверилось, что это возможно, и она ухватилась за эту надежду с такой же силой, с какой держала в объятиях сестру.

Глава 13. Наоми

Наоми проснулась от солнечного света, пробивавшегося в щели между досками Блока 24. Она лежала, наблюдая, как лучи танцуют на силуэтах женщин, стиснутых на нарах