Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

всех направлениях. Прогремел гонг, и из бараков начали доноситься крики и брань. Не прошло и минуты, как стали появляться группы людей с наголо обритыми головами и в безразмерных полосатых тюремных робах. Люди строились на плацу, подернутом рассветным туманом. Они стояли, сгорбившись, в странном оцепенении, со стеклянными глазами, и на мгновение Наоми показалось, что она угодила в фильм ужасов.

– Эй вы! Шевелитесь.

Их колонна ускорила шаг, направляясь к центральной площади, где человек в униформе опять распределял людей, командуя идти направо или налево.

– Головы выше, – прошипел голос из строя узников, вышедших из первого барака. – Притворяйтесь сильными.

Это был странный совет, но произнесли его очень настойчиво, так что Наоми решила послушаться: выпятила грудь, как учила ее мать, и представила себе, что сопровождает Агату на сцену с ее скрипкой, а не проходит перед нацистскими ублюдками в морозном свете зари.

– Направо.

Она повернула направо, как ей велели, оглядывая исподтишка тех, кто шел рядом. Все выглядели здоровыми, сильными и молодыми. В отчаянии Наоми поискала глазами деда Льеке и увидела, что его отправили налево. Юноша, который поддерживал его, свернул направо, а без опоры Тобиас качался и едва не падал.

– Мистер Эгнер!

Он оперся рукой о стену барака, чтобы не свалиться, и, оглянувшись, приподнял над головой тирольскую шляпу с улыбкой на лице.

Наоми помахала ему рукой.

– Увидимся внутри. И найдем Льеке, правда? И тетю Сигрид тоже.

Она увидела, как он одними губами повторил имя дочери, а в следующий миг его уже подтолкнули к дальнему углу плаца, в то время как Наоми отправили к зданию, на дверях которого большими буквами было написано «баня». Наконец-то!

Однако эта баня отнюдь не была роскошной. Прихожая оказалась ледяная. Женщин загнали к вешалкам и приказали раздеться догола. Наоми охотно стащила с себя грязную одежду, вот только охранники были мужчинами, и она испытала мучительную неловкость, представ перед ними обнаженной. Из раздевалки их погнали в другую большую комнату, на этот раз с душевыми лейками в стенах. Наоми встала под одну, но вода, хлынувшая ей на голову, была такой холодной, что у нее перехватило дыхание.

– Мойтесь! – кричали охранники.

Выбора не было, и Наоми, схватив обмылок, начала намыливаться с ног до головы.

Из душа она вышла вся красная, со стучащими зубами, но ей не дали даже полотенца – просто велели встать в длинную очередь. Сначала она не видела, куда эта очередь идет, но потом те, кто стоял впереди, начали возвращаться, и Наоми с ужасом поняла, что у них обриты головы – женщины лишились своих чудесных волос, а голая кожа скальпов у них кровоточила. Она дотронулась до своей густой темной шевелюры, пропустила пальцы сквозь шелковистые кудри. Кристос обожал ее волосы. Он любил гладить их и напевать ей песни. Говорил, что у их детей будут такие же локоны, как у нее, но теперь у Наоми не было Кристоса, и детей не было тоже, и…

– Сядь!

Машинка была ржавая и тупая. Она дергала за волосы и царапала кожу. Человек, бривший новоприбывших – Наоми не могла сказать, какого пола это измученное существо, – шепнул ей на ухо извинение, но потом покосился на охранника, топтавшегося рядом, который всем грозил кнутом, и решительно повел машинкой по голове Наоми. Когда пытка машинкой закончилась, другой заключенный собрал волосы Наоми в мешок, а ее саму отправили дальше, сбривать волосы с лобка.

– Но зачем? – спросила она.

– Вши, – шепотом ответили ей. – Иди.

Наоми встала в следующую очередь, лишенная всего, что делало ее собой.

– Не всего, – пробормотала она еле слышно, сцепив зубы. – Они не могут забрать мое сердце. И мой дух. Паук продолжает плести паутину.

– Руку.

Она сморгнула и протянула руку, прежде чем увидела иглу. Наоми попыталась отдернуть ладонь назад, но мужчина крепко держал ее запястье, и вырваться не получилось. Татуировщик нанес на ее розовую кожу номер: 39882. Вот и все, – подумала она, слабая от усталости и голода, прижав руку к груди. Она больше не Наоми Деметриу, любимая дочь, улыбчивая сестра, задорная кузина. Она – номер 39882. Безликая, безымянная, одинокая. Может, все-таки стоило броситься в пасть тому псу.

Следующие дни прошли для нее в бесконечном кошмаре. Наоми выдали колючую зеленую юбку и грубую рубашку с символикой русской армии. Юбка была ей велика, но ремня к ней не нашлось, и Наоми пришлось оторвать полосу снизу рубашки и использовать как кушак. По юбке и рубашке масляной краской были нарисованы красные полосы, царапавшие кожу; никакого белья заключенным не полагалось. Вместо обуви она получила пару деревянных сабо размера на два больше, чем нужно, которые натирали пятки до кровавых мозолей и нисколько не защищали от холода.

Ее направили в барак еще с несколькими греческими девушками, и когда они туда пришли, оказалось, что в бараке заправляют старожилки. Вокруг звучали польские, русские и украинские голоса, но снисхождения от них ждать не приходилось. Их новым домом стала наскоро сколоченная деревянная хибара с нарами в три уровня; гречанок поместили на нижний, и десяти из них пришлось спать прямо на земляном полу, в тесноте, на пятачке, где и двоим едва ли хватило бы места.

В первую ночь другие нары, с противоположной стороны, обвалились; девушки сверху упали на тех, кто спал ниже, и все вместе рухнули на первый уровень, раздавив спавших там. Охранницы прибежали и стали вытаскивать несчастных из обломков, охаживая дубинками, как будто нары обвалились по их вине, а потом заставили их убирать разломанные доски и мертвые тела.

Несмотря на невероятную усталость, Наоми в ту ночь не сомкнула глаз.

А потом их погнали на работу.

Сегодня был пятый день ее «трудовой повинности», и каждую секунду она ощущала как последнюю. Наоми чуть не плакала от воспоминаний о том, как жаловалась, когда приходилось обслуживать клиентов в отцовском ресторане, как стонала, что у нее ноги болят от походов на кухню и обратно, и как устают руки от таскания подносов. Она не представляла себе, насколько сильной может быть боль и какую усталость можно испытывать, не имея даже надежды на передышку.

Вместе с остальными заключенными ее барака Наоми отправили строить новые здания на дальнем краю большого лагеря, который нацисты называли «Биркенау», и работа оказалась невероятно тяжелой. Их будили в четыре утра, и они часами стояли на перекличке – пока эсэсовцы не убедятся, что все узницы на месте, включая тех, кто умер за ночь – а умирали многие. Завтрак состоял из одного лишь эрзац-кофе, скорее грязи, чем воды, после чего они пешком отправлялись через всю территорию к строительной площадке. Там они таскали доски, гвозди и черепицу, копали ямы под фундамент в липкой глине, забивали сваи и поднимали