Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

в следующий миг его начальник крикнул, что десять минут прошли и «доходяг и лентяев надо расстреливать», так что юноша поднял винтовку вместе с остальными. Льеке поспешила отойти от дверей и устроиться поближе к семье.

– Это ужасно, – всхлипнула она.

Сигрид обняла дочь одной рукой, а второй притянула к себе Тоби.

– Ужасно, – согласилась она. Что еще ей было говорить?

Поезд катился вперед. День сменялся ночью, ночь – днем, а они все ехали куда-то через всю Европу. В Белграде состав простоял несколько часов на гигантском мосту через Дунай. Сквозь щели в досках пола можно было увидеть воду – такую манящую, что люди прижимались к полу губами, будто тянясь всосать ее. Льеке помнила, как проезжала по этому мосту каждое лето по пути в Карлсбад. Ей нравились широкая река и красивый город на ее берегах, но тогда она глядела на них с мягкого сиденья, а улыбающаяся проводница подавала им еду и напитки. Теперь же ее окружали страдания и боль, и Льеке была рада, когда поезд наконец тронулся.

Прошла еще одна ночь; Льеке то дремала, то впадала в полузабытье. Желудок болел от голода, соперничать с которым по остроте могла только невероятная жажда. Тоби прижимался к ней сбоку, и она крепко обнимала брата обеими руками. Им надо было держаться друг за друга, за человечность, за надежду, хотя они и сами уже не знали, на что надеются. Единственное, чего Льеке хотелось, – воды. Все силы уходили на то, чтобы просто дышать.

Наконец, поезд снова остановился. Двери распахнулись, но охрана выпустила только Николауса и водоносов. Мужчины вытащили отхожие ведра, чтобы их вылить, но это ничего не меняло, потому что ведра переполнились два дня назад и весь пол вагона был покрыт нечистотами. Те быстро высыхали на жаре от разгоряченных тел, но едкая вонь мочи пропитала сам воздух, лишив его кислорода, и ноги у всех были коричневые. Вчера Льеке видела, как какой-то ребенок пытался есть экскременты. Желчь подкатила у нее к горлу, но она сдержала рвотный позыв, чтобы не потерять ни капли драгоценной жидкости.

В десяти метрах от железнодорожных путей тек ручеек, и все взгляды устремились к нему.

– Никому не выходить! – рявкнул охранник. – Вы теперь на австрийской земле, и мы не хотим, чтобы ее топтали евреи.

Льеке услышала, как застонала рядом мать, и сжала ее руку.

– Я сама из этой страны, – простонала Сигрид. – Я здесь родилась, ходила здесь в школу, по вечерам гуляла по променадам. Я горжусь тем, что я австрийка. Я законопослушная и трудолюбивая гражданка. Разве у меня нет права ходить по этой земле?

– Мне очень жаль, мама.

– Нет! – внезапно встрепенулась она. – Это мне жаль! Очень, очень жаль.

– Ты не виновата.

– Я хотела уехать. Хотела выбраться из Салоник. Мне казалось, там ужасно; я понятия не имела, что может быть куда хуже. И теперь мы все в западне. Я плохая мать.

– Вовсе нет! – возмутилась Льеке. – Ты же не знала! Откуда ты могла знать? Кто вообще мог такое представить?

Льеке поцеловала ее.

– Вы должны знать… – она схватила Тоби и Николауса в объятия, – на случай, если я не переживу все это, как сильно я вас любила.

– Мама, прошу тебя! Ты это переживешь.

Сигрид посмотрела на порог вагона, где две молоденькие девушки пытались стащить наружу мертвое тело пожилой женщины. Обе давились слезами; одной наконец удалось перевалить труп через порог, но она сама вывалилась следом. Сестра закричала, та попыталась залезть обратно – но ее уже заметил охранник. Вверх взлетело ружье, раздался выстрел, и второе тело рухнуло на насыпь. Девушка в вагоне осталась одна. Остальные оттащили ее вглубь, чтобы не прыгнула, и она зашлась рыданиями.

– Надо смотреть фактам в глаза, – печально сказала Сигрид. – Мы все на волосок от смерти.

Льеке судорожно вдохнула, но не стала возражать матери. Какой смысл – правда и так очевидна.

– Поэтому я хочу, чтобы вы знали: я вас люблю. Семья стала моим благословением. Спасибо вам за это, – прошептала Сигрид.

Николаус наклонился и поцеловал ее – нежно, с любовью. За спинами у них девушка все еще рыдала, остальные толкались у ведра с водой, которое только что втащили в вагон, но родители Льеке ничего этого не замечали. Пусть у них не было ни денег, ни дома, ни даже самой простой еды – у них была любовь, и они держались за нее изо всех сил.

Льеке обвела глазами семью.

– Тетя Агата говорит, что пауки – самые храбрые на свете, потому что никогда не перестают плести паутину. Всякий раз, когда она рвется, они начинают сначала – связывая нити, пусть даже совсем тонкие.

– Тетя Агата права, – мягко улыбнувшись, сказал Николаус. – И мы тоже должны продолжать плести, как бы трудно нам ни приходилось.

– Тогда мы все выберемся и вместе вернемся домой, – сказал Тоби.

Льеке увидела, как Николаус и Сигрид переглянулись над его головой, и поняла, что они считают такой исход маловероятным, но вслух родители ничего не сказали. Иногда правда бывает слишком жестокой, чтобы озвучивать ее. Вместо этого они прижались друг к другу еще крепче, а потом двери опять захлопнулись, и поезд продолжил путь на север. Льеке не представляла, куда их везут, но как бы ни было ненавистно это путешествие, она начинала бояться его конца.

Паровозный свисток стал первым знаком того, что они, возможно, прибыли в пункт назначения. Долгие дни и ночи в дороге он молчал, а теперь вдруг прорезал воздух, отчего все в вагоне встрепенулись. Вокруг была тьма – странное время для прибытия, – но свисток прозвучал снова, и состав резко затормозил. Сквозь щели в стенах проникал странный коричневатый свет, и серебристые отблески, подобно кинжалам, падали на скученные тела.

Двери открылись, и пленники заморгали от ярких прожекторов, направленных на состав с караульных башен. Воздух был пронизывающе холодным. Сначала он показался желанным облегчением после духоты вагона, но спустя пару минут начал забираться под пропотевшую одежду, и все, ежась, потянулись за теплыми вещами.

– Bleiben Sie stehen! – закричал охранник.

– Стойте на месте, – быстро перевел Николаус.

Все замерли. Вокруг тянулось открытое пространство, но вдалеке Льеке заметила приземистые здания за высокой металлической оградой; на них кое-где светились красные огоньки.

– Если тут есть электричество, все не так уж плохо, – заметила одна женщина, обращаясь к мужу.

Он ухмыльнулся.

– Возможно, но на Сион что-то непохоже.

– Это и не Сион, – вздохнул кто-то рядом. – Это лагерь. Чертов трудовой лагерь, вроде тех, в которые сгоняли в прошлом году наших мужчин. Они собираются насмерть уморить нас работой.

Конец долгой поездки придал людям сил выбраться на слабо освещенную голую землю, и теперь они мрачно озирались по сторонам.

– Это обман! – воскликнул мужчина в помятом костюме. – Нам совсем не это обещали. Эй!

Он вытащил сертификат на участок