Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

В доме гестаповцы уже стучали сапогами по ступенькам. Они обыскивали спальни, и оставалось лишь молиться, чтобы они не выглянули в окно и не увидели, как хозяева убегают.

– Скорей! – шептала Агата. – Давайте, давайте, давайте!

Исаак схватил Зои за обе руки и протащил через проем в заборе. Наоми подхватила Элину, протолкнула ее следом за сестрой и пролезла в дыру сама. Но в этот момент распахнулась задняя дверь и во внутренний дворик вышел нацист. Его глаза сузились в щелки, а рука с револьвером взлетела вверх.

– Halt!

Наоми посмотрела на Агату. Солнце вставало, и фигуру ее матери заливал свет. Она была похожа на золотую статуэтку со своими светлыми волосами и огнем в янтарных глазах.

– Беги, дочь, с моим благословением! Живи!

Агата поцеловала ее, подтолкнула в спину, а потом, развернувшись, пошла на вооруженного гестаповца. У Наоми защемило сердце, но она знала – мать никогда ее не простит, если она откажется спасаться. Гестаповец при виде Агаты отшатнулся – такой яростью дышало ее лицо, – и Наоми успела нырнуть в дыру в заборе. Отец уже уводил ее младших сестер вперед по дороге и махал ей рукой, торопя присоединиться к ним. Она поранилась о сучок и выругалась себе под нос, но, со стоном боли, освободилась и побежала.

– Скорее, Наоми! – позвал Исаак.

Но она услышала, как солдат что-то крикнул матери и невольно обернулась.

В неровной дыре в заборе она увидела маму: та, гордая, с прямой спиной, шла навстречу нацисту, раскинутыми руками преграждая ему путь. На конце его ненавистного револьвера вспыхнула искра – пуля вырвалась из дула, прошла навылет через ладонь Агаты и попала ей точно между глаз – яростных, дерзких янтарных глаз.

– Мама! – закричала Наоми.

Агата упала на землю в центре их заднего двора. Солдат перевел пистолет на Наоми, и той пришлось бежать. Любой ценой она должна была оправдать мамино самопожертвование.

Наоми помчалась, как ветер, но второй гестаповец возник из-за угла. Расстояние между ними быстро сокращалось; Наоми напомнила себе, что главное – не смотреть в сторону отца, чтобы не выдать его и сестер. Она бежала изо всех сил, но рука в перчатке стиснула ее плечо и низкий голос воскликнул:

– Hab dich! – «Поймал».

Это была правда. Он поймал ее, маму убили, и она была совсем одна.

– Τρέξτε! – закричала Наоми по-гречески, призывая их бежать и молясь, чтобы отец ее услышал. Они ничем не могли ей помочь, но могли хотя бы спастись сами. Мысль о том, что Зои и Элина в безопасности в горах, послужит ей утешением. Если у нее останется способность думать.

Она подняла руки и услышала, как нацист усмехнулся.

– Ich habe hier eine Wilde, – услышала она его слова, обращенные к товарищу – человеку, который убил ее мать, – и подумала, что хотела бы им соответствовать. Хотела бы быть той самой «дикаркой», отчаянной и свободной, живущей в горах с коммунистами и готовой отомстить захватчикам.

– Bring sie ins Baron-Hirsch-Lager, – ответил второй, и сердце Наоми упало.

У них почти получилось. Но теперь, кажется, она последует за кузиной. Притом совсем одна.

Наоми не знала точно, сколько пробыла в гетто. Не знала, сколько слушала стенания и стоны, грохот прибывающих поездов и окрики гестаповцев, загружавших в них людей. Она забилась в уголок какого-то крошечного домика, зарылась лицом в ладони и рыдала. У нее перед глазами стояла мама – как та вышла навстречу нацисту с распростертыми руками, преграждая ему путь к своей семье. И как ей почти удалось. Исаак, Зои и Элина с божьей помощью должны были убежать из города, но Наоми оказалась в ловушке в этом гетто, выбраться откуда можно было только на страшных поездах.

Постепенно домик пустел; вместе с остальными его беспомощными обитателями Наоми выгнали на железнодорожные пути. Ей хотелось воспротивиться нацистам, как сделала Агата, но она была слишком напугана. А самое главное – мать погибла, чтобы спасти ей жизнь. Поэтому она не могла выступить против врага, ведь тогда жертва ее мамы была бы напрасной.

Я не дам им меня убить, – пообещала Наоми себе. – Не дам, не дам, не дам.

Но когда ее втолкнули в темный вагон, набитый стонущими людьми, невозможно было представить себе, как там выжить. Двери захлопнулись, и ей показалось, что на ее сердце сомкнулся железный обруч. Протиснувшись сквозь человеческие тела, она прижалась к стене и постаралась дышать.

– Вот так, девочка, – произнес по-гречески мягкий голос. – Вдох и выдох. Это единственный способ остаться в живых. По одному вдоху и выдоху зараз.

Наоми посмотрела на неясную тень рядом с собой. Ее глаза адаптировались к полумраку, и она разглядела седую бороду, отглаженную рубашку и дорогой галстук. Мужчина приподнял над головой тирольскую шляпу и сказал:

– Могу я рассчитывать на удовольствие провести эту поездку в вашем обществе?

– Мистер Эгнер? – ахнула Наоми. – Дедушка Тобиас?

– Он самый, юная Наоми.

– Но… как вы здесь оказались? Я думала, вы прячетесь?

– Прятаться не в моих привычках, – гордо ответил он. – Я представил властям мои документы и медали с Великой войны, на которой сражался в их рядах. Они были предельно любезны. Поблагодарили меня за службу и поинтересовались, чем могут быть полезны, а я объяснил, что хочу присоединиться к моей семье на севере. Они сказали, что с радостью это устроят, и поэтому я тут.

– Вы по доброй воле сели в поезд?

– Именно так. Конечно, он переполнен, но в наше время пассажирского транспорта днем с огнем не сыщешь. В конце концов, сейчас же война. – Он едва заметно усмехнулся.

Наоми подумалось, что бедняга, скорее всего, сошел с ума. Что же, тем лучше для него. Реальность превратилась в безумный кошмар, так что сумасшествие, возможно, наилучший выход.

– Может быть, присядем? – спросила она и помогла старику сползти спиной по стене вагона. Поезд содрогнулся – это заработал двигатель, – и Наоми просунула руку под локоть дедушки Тобиаса, как для его спокойствия, так и для своего. Над ее головой паук плел паутину, и ей сразу же вспомнилась Агата. Упорство, – слышала она голос матери – это было именно то, в чем они сейчас нуждались. Она позавидовала крошечному созданию, но в следующий миг какой-то мужчина посадил на плечи своего сына, чтобы тот мог выглянуть в маленькое окошко вверху стены, и ребенок пухлыми пальчиками порвал тонкие паутинные нити.

Наоми вздохнула. Их семейную сеть не просто порвали, а разодрали в клочья. Несмотря на воркование Тобиаса у нее в ухе, она никогда еще не чувствовала себя настолько одинокой. Поезд тронулся, неумолимо увозя ее на север – от моря, от дома, от отца и погибшей матери в бог знает какой грядущий кошмар.

Часть вторая

Аушвиц-Биркенау

Глава 10. Льеке

Каждый вдох был пыткой,