Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

По сторонам от дверей стояли охранники: они ощупывали и обыскивали женщин, проверяли руки и рты, иногда требовали задрать юбку или рубашку в поисках спрятанных сокровищ. По строю пробежал тревожный шепоток, когда женщине в пяти трусиках велели задрать юбку, но та натянула поверх краденого белья толстые черные панталоны, так что усталый охранник не стал ее задерживать и пропустил.

Трусость на этот раз послужила Наоми на пользу, поскольку она не проносила никакой контрабанды, но когда она проходила мимо поста, один из охранников преградил ей путь.

– Новенькая?

– Да.

Он скривился:

– Вид у тебя подозрительный, жидовка. А ну, обыщите ее!

Другой охранник схватил Наоми и оттащил в сторону. Там стоял длинный стол, и он похлопал по нему.

– Одежду.

– Но…

– Одежду!

Выбора не было, и Наоми стянула с себя вонючую юбку и блузку. Женщины в строю косились на нее, но быстро отводили глаза. Те, кто стоял ближе, сомкнули ряды, защищая ее от лишних взглядов, но от охранника, стоявшего рядом, защититься было нельзя.

– У меня ничего нет, – сказала она, широко разведя в стороны руки.

– Вы все так говорите. – Он подошел ближе. – Вы, евреи, все грязные свиньи. Развернись.

Он толкнул ее лицом к столу.

– А теперь наклонись.

– Пожалуйста, я…

– Хватит!

Наоми в ужасе оглянулась – к ним подходил унтерштурмфюрер Вайс. Наверное, он был старше охранника по званию, потому что тот отступил, отсалютовав. Наоми выдохнула с облегчением.

Но тут Вайс сказал:

– Она одна из моих. Я сам, – и наклонил ее к столешнице. – Не волнуйся, я осторожно, – шепнул он ей на ухо.

Звучало это утешительно, но тут его рука раздвинула ей ноги, и это точно не было осторожно.

– Получай удовольствие, Наоми! – выкрикнул кто-то из строя. Ей подумалось, что, наверное, кричала Сара. – Получай удовольствие, детка.

Ее тело горело от унижения и страха. О каком удовольствии могла идти речь? Она посмотрела на свою одежду, лежавшую на столе: теперь ей отчаянно хотелось натянуть ее, ощутить покрытую экскрементами ткань на коже. То, что минуту назад казалось величайшим оскорблением, теперь превратилось в защиту.

Прикосновение Вайса не было резким, но «обыскивал» он ее с настойчивостью, от которой у Наоми все зашлось внутри. Она сжалась от боли и внезапно у нее в голове зазвучала музыка, быстрая и яростная: звуки отскакивали от туго натянутых струн скрипки с дерзостью и гневом.

– Мама, – прошептала она в доски столешницы.

Ей привиделась Агата на крошечной эстраде в углу ресторана: с прямой спиной, поднятыми руками, извлекающая страстные мелодии из своего инструмента. Она всегда понимала, когда мать злится, по взлетам и провалам мелодии, как будто струнам передавались мамины чувства. Сейчас Агата была вне себя.

Наоми вспомнила, что мать сказала ей, когда нацист попытался облапить ее в ресторане: Если кто-то попытается у тебя что-то взять без разрешения, это будет воровством. Преступлением против тебя. Ты понимаешь?

Я понимаю, – ответила ей Наоми, но в действительности не понимала – до этого момента.

Вслушиваясь в мамин голос, Наоми крепко зажмурила глаза и вцепилась в дерево ногтями, пока «обыск» не закончился и Вайс не отступил.

– Ты говорила правду, – воскликнул он запросто, будто за карточной игрой. – При тебе ничего нет. – Он кивнул на ее вещи: – Одевайся.

Сморгнув и с усилием разогнувшись, Наоми увидела под своей уродливой блузкой другую – из мягкого розового шелка.

– Я…

– Скорей! Не заставляй бригаду тебя ждать, тридцать девять восемьсот восемьдесят два.

Дрожащими пальцами она надела блузку. Ткань буквально ласкала кожу, но ее прикосновение ощущалось как упрек. Вайс продолжал смотреть на Наоми, поэтому она торопливо натянула юбку, повязала поверх роскошного наряда уродливый самодельный кушак, а сверху набросила свою рубашку. Что-то выпало из кармана розовой блузки и упало на пол. На секунду Наоми показалось, что это пуля, и она отшатнулась, но тут предмет распался на две части: это был тюбик помады дивного розового оттенка, как цветы гибискуса в Салониках.

– Красивая, – сказал Вайс. – Как ты. Бери.

Он толкнул помаду к ней со своей странноватой улыбкой.

Она взяла тюбик, и холодный металл коснулся ее пальцев. Вайс подтолкнул ее к строю, а Сара, выбросив вперед руку, притянула к себе:

– Иди-ка обратно, милочка.

Наоми подчинилась, растерянная от пережитой боли, унижения и извращенной доброты. Теперь она знала: пути назад нет. У нее нет больше дома, кроме того, что остался в памяти. Того, где играла яростная скрипка.

В бараке ее встретили возмущенные крики:

– Хитрая сучка!

– Любимица капо.

– Нацистская шлюха.

Последний до того ее задел, что Наоми кинулась на женщину и вцепилась ей в волосы. Они обе упали и покатились по полу. Остальные смотрели, и Наоми боялась, что они тоже на нее набросятся, но вместо этого они покивали с чем-то, похожим на уважение, и, подняв ее жертву на ноги, удалились.

Наоми поискала глазами немногих оставшихся в живых гречанок, но те прятались на своих нарах. Разгневанная, она развернулась и опять вышла на улицу. До второго вечернего гонга, после которого в лагере полагалось соблюдать тишину, оставался по меньшей мере еще час. Она пошла к Блоку 20, где, по словам Льеке, жили они с Сигрид, и с опаской заглянула внутрь.

– Наоми!

Радость от встречи с кузиной стала бальзамом для ее израненного сердца. Наоми обняла Льеке, а потом и тетю Сигрид. Та выглядела исхудавшей и больной; некогда идеально накрашенные глаза сейчас были обведены красной каймой, а стройная фигурка почти истаяла, однако улыбка была очаровательной, как всегда, а руки, которыми она взяла ладони Наоми, хотя и мозолистыми, но нежными.

– Наоми! Как же я счастлива видеть тебя!

Сигрид провела их обеих за барак, подальше от толпы.

– Я должна поблагодарить тебя, моя дорогая, за то, что была с моим отцом в… самом конце.

Наоми вспомнила дедушку Тобиаса: как их разлучили и загнали его в левую колонну. Как у него отняли трость, лишив последней опоры…

– Я не смогла… – начала она, но решила воздержаться от описания его последних неустойчивых шагов. – Он улыбнулся мне, – сказала Наоми вместо этого. – Когда ему пришлось уйти в…

– Душевые? – подсказала Сигрид.

Наоми кивнула. Какой смысл называть сейчас вещи своими именами? Достаточно того, что они знают, как все произошло.

– В душевые, – эхом отозвалась она. – И приподнял над головой шляпу.

– Свою шляпу?

– Он передавал вам привет. Всем вам.

Она понятия не имела, что старик на самом деле имел в виду в те предсмертные минуты, но ей вспомнилось, как он сидел, прямой и гордый, на чудесной террасе над морем в доме Льеке. Она знала, что тот Тобиас, настоящий, мог подразумевать под своим последним джентльменским жестом в адрес семьи.

Глаза Сигрид наполнились слезами.

– Спасибо тебе, Наоми, – всхлипнула она. – И я очень, очень сожалею насчет Агаты. Она была чудесной женщиной: сильной и храброй… и она так гордилась тобой!

Наоми почувствовала, что и у нее подступают слезы, но сдержала их из