Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

– Мама умерла, защищая меня, – пробормотала она, запинаясь.

– Именно так, как она и хотела, – ответила на это Сигрид, обнимая племянницу.

Наоми кивнула, борясь с тоской. Тетя Сигрид была права, и это утешало – если забыть о том, что маму вынудили защищать ее таким отчаянным образом. Она покрепче прижалась к тетке.

– Мама сказала мне: Беги, дочь, с моим благословением. Живи! Это были ее последние слова.

– Значит, это ты и должна делать – жить.

Наоми кивнула.

– Но порой бывает так тяжело!

Втроем они огляделись по сторонам, молча признавая это, но тут Наоми вспомнила еще кое-что.

– Дедушка Тобиас сказал мне, что только так и можно выжить – делая один вдох за другим.

– Он был абсолютно прав. И именно так мы почтим память их обоих, – ответила Сигрид.

Наоми опять кивнула. Как бы ни было тяжко, они справятся. Должны справиться. Тем более что сейчас они вместе.

– А что дядя Николаус? – решилась она спросить. – И кузен Тоби?

– Мы знаем, что они живы и находятся в лагере, – заверила ее Льеке. – Сегодня мы видели в конторе Малу, она постарается разузнать, где именно. Она говорит, они должны быть в безопасности, потому что никто здесь не говорит одновременно на греческом и немецком, поэтому они – редкие бриллианты.

Наоми подумала о сундуке с драгоценностями в центре Канады и застонала.

– Лучше редкие металлы, – поправила она сестру.

Льеке криво усмехнулась.

– Я постоянно голодная. Когда-то мне хотелось похудеть, помнишь? Я жалела, что дома постоянно есть баклава и халва. До чего я была глупая, правда, Наоми?

– Очень глупая, – согласилась та.

– А теперь посмотри на меня! – Льеке провела рукой по ежику волос на голове. – Забавно, да?

В этом не было ничего забавного, и они немного помолчали, погруженные в свои мысли, пока солнце заходило над унылой территорией Биркенау. Наоми поежилась и ощутила на коже прикосновение шелковой блузки – подарка Вайса. Она вскочила на ноги:

– У меня для тебя подарок, Льеке.

– Подарок? Откуда, скажи на милость?

– Из Канады, – ответила Наоми. Стащив грязную рубашку, она продемонстрировала розовую блузку под ней, а потом сняла и протянула Льеке: – Это тебе.

Льеке неловко взяла блузку, и шелк скользнул у нее между пальцев.

– Боже, Наоми, какая тонкая! Какая красивая!

Она прижала блузку к лицу, а потом покачала головой:

– Ты не должна мне ее отдавать. Она твоя.

– Она мне не нужна.

– Но как ты можешь…

– Я ее не хочу!

Сигрид, встревоженная вспышкой Наоми, обхватила ее рукой.

– Откуда ты ее взяла, детка?

Воспоминания нахлынули на нее, сопровождаемые яростными звуками скрипки, но Наоми их отогнала.

– Охранник был ко мне добр.

– Добр?

– Да, – рявкнула она в ответ. – Такое тоже бывает, знаете ли. Я ему понравилась.

– Понравилась охраннику? Наоми, он не…

– Неважно!

Она отстранилась от тетки. В глазах Сигрид была тревога, и Наоми поняла – надо быть осторожнее. Нельзя расслабляться – только не здесь.

– Неважно, что он сделал, – важно, что я получила. Я хочу, чтобы ты ее взяла, Льеке.

Тетка по-прежнему настороженно смотрела на нее, но Льеке обхватила кузину обеими руками, спасая от непрошеной жалости, и Наоми прильнула к ней.

– Спасибо! О, Наоми, спасибо тебе! Это настоящее сокровище.

– Хорошо. Очень хорошо. А теперь мне надо обратно в барак, чтобы успеть до гонга.

Внезапно в мягком вечернем воздухе раздался какой-то звук: плач, жалкий и одновременно настойчивый. Наоми прислушалась, зачарованная его сладостью; она никак не могла сообразить, откуда он исходит, но плач казался удивительно знакомым.

– Что это? – прошептала она.

Льеке, стоявшая рядом, тоже навострила уши.

– Похоже на…

– …ребенка! – воскликнули они хором.

Наоми вспомнила такой же плач малыша, которого украла вместе с овощами в Салониках. Казалось, это было давным-давно, до желтых звезд, и поездов, и колючей проволоки, до того, как убили Кристоса и ее мать, когда их единственной заботой было раздобыть овощей для супа. Ее пальцы дрогнули, словно заново ощутив ребенка на руках, и Наоми постаралась еще раз расслышать звук. Если рядом с синагогой он казался неожиданным, то тут был еще неожиданней.

– Я слышала, в лагере есть акушерка, помогающая заключенным рожать, – сказала Наоми, подумав о беременной русской, – но верится с трудом.

– Кто рожает в лагере смерти? – удивилась Льеке.

– Мне тоже хотелось бы знать, – согласилась Наоми с сестрой. – Боюсь, для них это плохо кончается.

Звук раздался снова: звонкий крик новорожденного младенца, отдающийся в их сердцах – напоминающий о том, что они все еще люди. Наоми подозревала, что долго крохе в лагере не протянуть, но его плач наполнял ее желанием выжить и любовью.

Нацисты могут творить с ее телом что хотят; если ей удастся сохранить нетронутым свое сердце, она переживет Аушвиц-Биркенау. Держась за руки с теткой и сестрой, она стояла, глядя на звезды и слушая плач младенца, учивший ее, как бороться за жизнь.

Глава 14. Июнь 1943 года. Льеке

Тобиас… Сердце Льеке пропустило удар при виде имени в утреннем списке умерших. Тобиас Д… Вдруг это Деметриу? Возможно. Ее глаза перескочили на номер: 110393. Нет. Нет, это не ее брат. Он – 109565. Правда же?

Льеке знала оба номера – брата и отца – наизусть, но внезапный страх заставил ее усомниться в собственной памяти. Она поспешила к шкафу с личными делами, чтобы проверить. Обернувшись, Льеке заметила, что Сигрид следит за ней из-за своего стола. Мать тоже увидела имя и теперь ждала, когда дочь вернется с известием, которого они обе боялись.

Дрожащими руками она перебирала папки, отыскивая 110393 и молясь, чтобы там не было драгоценного имени, Тоби Деметриу. Раньше она порой сердилась на младшего брата за его бесконечное «сестричка». Иногда он ужасно ее раздражал. Теперь же она скучала по нему каждую секунду. Ей хотелось взять его за руки, увидеть, как он доверчиво смотрит ей в лицо. Она скучала даже по его бесконечным вопросам и просьбам поиграть, почитать ему или вместе пойти купаться. По последним – больше всего.

При воспоминании об их последнем купании дома с террасы в студеной февральской воде она с трудом удержалась на ногах. С тех пор прошло всего четыре месяца, но они казались вечностью. Они так злились, что вынуждены покинуть свой дом, так возмущались, что нацисты их выгоняют, – но зато семья была вместе. Они не понимали, какая это ценность, пока их не лишили ее. Теперь Льеке что угодно отдала бы, чтобы провести с братом хотя бы час, и ей невыносимо было думать, как он, должно быть, без нее страдает.

– Папа за ним присматривает, – заверяла ее мать снова и снова, и, конечно, это была правда, но присматривать за Тоби всегда было работой Льеке, и она ненавидела себя за то, что у нее больше нет такой возможности.

Цифры расплывались у нее перед глазами, превращаясь в бессмысленные знаки на листе, хотя за каждой стояла человеческая жизнь. Насколько