Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

– Если мы победим, я сама буду делать им инъекции, – отрезала она теперь. – Смертельные.

– Когда мы победим, – решительно вмешалась Хайди. – Это лишь вопрос времени.

Но время в Аушвице-Биркенау будто остановилось, и они все сомневались, что доживут до момента, когда союзники, пройдя через Италию, доберутся до Польши, чтобы их спасти.

– Жаль, что они не освободили Грецию, – скорбно заметила Сигрид.

Она была уверена, что союзники высадятся там.

– Британцы обожают Грецию, – повторяла она последние несколько недель. Но, похоже, Италию союзники любили больше.

– Они говорят, что итальянцы перейдут на нашу сторону, – прошептала Льеке, нервозно оглядевшись и проверив, что дверь фрау Грюнвальд плотно прикрыта.

– По-твоему, новый союзник надежнее тех, что с самого начала были на нашей стороне? – проворчала Сигрид.

– Просто они ближе к Германии, мама. И не оккупированы.

– Пока. Но что будет с Грецией? Что будет с Афинами и остальной частью итальянской зоны?

– Может, их освободят?

– Может. – Голос Сигрид был полон недоверия, но она опять болела: вернулось воспаление уха, мучившее ее в прошлом.

Обычно она снимала боль лекарствами, но в Аушвице не было лекарств, и Льеке знала, как отиты досаждают ее маме. Иногда, просыпаясь по ночам, она слышала, как мать плачет по Николаусу, и еще острее ощущала свою беспомощность. Она переговорила с Малой, которая приходила к ним два вечера назад, и та принесла болеутоляющее.

– Где ты его взяла? – пораженная, спросила Льеке.

Ответ привел ее в восторг.

– У Наоми.

– Так с ней все хорошо?

– Прекрасно, – улыбнулась Мала. – Она – одна из лучших контрабандисток в Биркенау. Что угодно может раздобыть из Канады.

– Как? – резко спросила Сигрид.

Даже Мала вздрогнула.

– Ловкость рук? – предположила она.

– Или же попустительство охраны, – простонала Сигрид. – Моя бедная, бедная племянница! Мала, ей всего шестнадцать!

– Но она помогает нам всем!

Сигрид по-прежнему плохо себя чувствовала. Болеутоляющие помогли, но они быстро закончились, и даже новость о возможном освобождении не порадовала ее. Льеке в глубине души ждала, когда прозвонит гонг к отбою и фрау Грюнвальд покажется из дверей. В темный подвал пролился свет, сопровождаемый ароматами лаванды и водки. Кирхнер щедро благодарил капо за доносительство, и все они поморщились при виде нее.

– А ну спать! – крикнула она.

Стуча зубами от холода, они мгновенно полезли на нары. Хайди, самая близкая подруга Льеке на новой работе, улыбнулась ей, желая спокойной ночи, но она была очень тихая и застенчивая, и Льеке тосковала по Наоми и ее сердечным объятиям. Ей не хотелось думать о том, чем приходится заниматься двоюродной сестре, чтобы выжить, и о том, как это в будущем повлияет на нее. Будущее в лагере было недоступной роскошью; просто дожить до завтрашнего дня считалось достижением.

Льеке легла в постель. Для одеяла было слишком жарко, поэтому она зарылась головой в подушку, стараясь не слышать чужого дыхания и храпа спящих. Попыталась представить союзнические войска на Сицилии, но ей не приходилось там бывать, и это оказалось тяжело. А теперь еще и мама заплакала, так что думать стало вовсе невозможно.

Проблема – точнее, одна из проблем – заключалась в том, что они были мучительно близко к Николаусу и Тоби. Портновский цех, где трудились их мужчины, располагался по соседству с конторой, но был отделен от нее высоким забором с караульной вышкой. Когда Мала впервые сказала им, что родные совсем рядом, Льеке с мамой побежали к стене, но им под ноги тут же ударили пули. Одна задела большой палец на ноге Льеке, и рана служила постоянным напоминанием о том, что, несмотря на сравнительно приличные условия в новой конторе, жизнь в Гауптлагере Аушвица такая же невыносимая, как в мрачном Биркенау.

Они до сих пор не сумели повидаться с Тоби и Николаусом, отчего обе страдали. Время от времени от курьеров, проходивших через их кабинет, поступали обрывки сведений, но так было только тяжелей. В уборных было маленькое окошко, позволявшее заглянуть на другую сторону, но оно располагалось слишком высоко, так что они видели в нем только небо, а подтянуться на руках, чтобы посмотреть за забор, ни Льеке, ни Сигрид не могли. Теперь, когда Сигрид заболела, Льеке казалось, что, повидав сына и мужа, мать непременно пойдет на поправку и вновь обретет былую стойкость. Но как это устроить?

Ответ пришел несколько дней спустя, самым неожиданным образом.

– У нас в туалете новшество, – прошептала на ухо Льеке Хайди.

– Что? – Льеке вытаращилась на подругу, которая только что вернулась из похода в уборную – он дозволялся один раз в день.

Хайди огляделась, но, как обычно, в их сыром подвале не было больше никого.

– Ты же помнишь, что стульчак там был сломан уже лет сто?

Конечно, Льеке помнила. В туалете для заключенных стульчак заменяла просто доска с дырой, и она была расколота еще с тех пор, как Сигрид с дочерью прибыли в Гауптлагерь. Садиться надо было очень осторожно, и все равно в ягодицы впивались занозы, поскольку ни у кого из них не хватало сил удерживать тело на весу.

– Ну так его заменили.

– Хорошо, – неуверенно ответила Льеке. Хайди многозначительно таращилась на нее, и это сбивало с толку. – Кто-то нарисовал новую карту? – прошептала она.

Хайди закатила глаза.

– Не карту. Там новое сиденье из громадной толстой доски, такое высокое, что у меня с него ноги свисают.

Она подмигнула Льеке, и та недоуменно наморщила нос.

– Бога ради, иди уже и посмотри!

– Мне еще не надо.

На отлучку в туалет выделялось строго три минуты, и никто не хотел расходовать их впустую.

– Просто сходи, Льеке!

Льеке вскинула руки, сдаваясь, и направилась вверх по ступенькам.

– Куда это ты собралась? – рявкнула фрау Грюнвальд.

– В туалет, фрау Грюнвальд.

– У вас обеих что, недержание?

– Нет, я…

– Тогда шевелись! Ты уже израсходовала полминуты.

Льеке взлетела по лестнице и, добежав до туалета, яростно заозиралась, пытаясь сообразить, о чем болтала Хайди. Сиденье и правда было новое, высокое, сколоченное из старых балок или железнодорожных шпал. Казалось, в нем тоже полно заноз, и Льеке скривилась, а потом поняла, на что намекала подруга.

Едва слышно охнув, она забралась на стульчак и, приподнявшись на цыпочки, подтянувшись на своих исхудалых руках, увидела край стены, а за ним – портновский цех. Окна были открыты, и до нее доносился перестук швейных машин. Мало того, она могла разглядеть двор, куда мужчин наверняка отпускали на перерыв. Сейчас он, к сожалению, был пуст, но, подтянувшись сильнее, она, возможно, сумеет заглянуть в распахнутые двери, а там…

Старая оконная рама хрустнула у нее под пальцами. Ноги дернулись в поисках опоры, но одна соскользнула с края сиденья, а вторая нырнула в отверстие, отчего Льеке, потеряв равновесие, с жутким грохотом рухнула на пол.

Охранник тут же возник рядом, с ружьем на изготовку, но при виде Льеке, распростертой