Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

Свитер, – повторяла она про себя, пока Раймунд двигался в ней. Свитер, свитер, свитер. Эти мысли не так утешали, как яростные звуки скрипки, но они помогли ей продержаться до конца, а на большее в ее ситуации рассчитывать не приходилось.

– У нас будет концерт.

Наоми недоверчиво покосилась на Ану.

– Концерт? – повторила она, пробуя это слово на языке. Концерт казался чем-то из далекого прошлого, из допотопных времен. Если только не… Она поежилась.

– Это новое изобретение нацистов? Вроде отбора? Так?

– Нет-нет! Настоящий концерт. С оркестром. На праздник?.. – Она нахмурила лоб и взглянула на Эстер.

– Рош Ха-Шана, – закончила Эстер за нее. – Это сегодня.

Наоми растерянно поморгала. Откуда ей было знать? Рош Ха-Шана был еврейский Новый год, и дома его праздновали с размахом. В ресторан набивалась толпа ликующих людей, а потом они собирались тесным кругом, с друзьями и семьей, и доедали пироги и традиционное лакомство – яблоки в меду. То было время обновления, торжества и любви. А теперь она даже не знала, что этот день наступил.

– Оркестр? – переспросила Наоми. – Тот, что играет веселенькие марши, под которые мы строимся?

– Тот, который заставляют играть веселенькие марши, под которые мы строимся, – поправила ее Ана.

Наоми задумчиво посмотрела на нее. Ана была права. Она всегда была права. И она смотрела на мир сквозь призму добра – даже на этот его злосчастный кусочек. Ее отправили в Аушвиц за то, что она помогала евреям, запертым в гетто в Лодзи, и, казалось, она вся целиком состояла из доброты. Она проводила рожениц через боль и страх, в один момент утешала, а в другой велела тужиться, словно дирижер, управляющий оркестром, подводя его к неминуемому крещендо – появлению новой жизни.

Хотя и недолгой.

Если дети рождались у христианок, вроде симпатичной русской, тем позволяли их кормить, но молока в истощенных телах было слишком мало, чтобы ребенок прожил хоть сколько-нибудь долго. Если дети появлялись у евреек, Клара, злобная капо, уносила их и топила в ведре. Когда Ана и Эстер только прибыли, она делала это прямо на глазах у матерей. Теперь ее заставляли выносить ведро наружу, но детей она топила все равно. Все равно убивала. Наоми каждый день видела смерть, но не такую – в самом начале жизни. Она сломалась бы от этого зрелища, если бы не радость, с которой женщины держали своих младенцев на руках – хотя бы полчаса.

Стоила ли эта радость такого горя? Наоми этого не знала и надеялась никогда не узнать.

– Концерт? – спросила она снова. – Где?

Но музыканты уже входили в барак: похоже, они собирались играть прямо здесь, встав в проходах. Женщины уселись на верхних нарах, как в ложах театра, и импровизированный концерт начался. Звуки флейт носились по узким проходам, тромбоны дудели в протекающую крышу, кларнеты подпевали, громко, как на перекличках, но в тысячу раз слаще. А прямо перед Наоми, между Аной и Эстер, скрипачка водила по струнам смычком.

Наоми не сводила с нее глаз. Казалось, скрипка играет только для нее.

Скрипачка была молодая, невысокая, с круглым лицом – нисколько не похожая на Агату, – но линия ее плеча, на котором лежала скрипка, сосредоточенность в полуприкрытых глазах, изгиб спины, с которым она наклонялась к скрипке, будто к доверенной подруге, все напоминало ей мать – здесь, в Биркенау, у самой койки Наоми. Она прикрыла глаза, позволив музыке наполнить ее воспоминаниями, и чувствами, и мучительной, но в то же время сладкой тоской.

Ана накрыла ее ладонь своей.

– Как ты, Наоми? – прошептала она.

– Моя мама играла на скрипке, – призналась Наоми, не в силах отвести глаз от молодой женщины, представшей перед ней в образе Агаты.

– И мой муж.

Наоми повернулась к новой подруге, удивленная ее признанием.

– Ты скучаешь по нему?

– Каждый божий день.

– Наверное, это приятно. – Ана нахмурилась, и Наоми пожала плечами. – Иметь мужа, по которому можешь скучать.

– Наверное, да. Когда-нибудь он будет и у тебя, девочка.

– Будет, – сказала Наоми, не желая разочаровывать Ану. Но сама она в это не верила. Даже если ей удастся выбраться отсюда, кто захочет на ней жениться? Она обесчещена, испорчена, годится только для борделя.

Она понимала, что Ана пытается втянуть ее в разговор, но не хотела говорить. Ей нечего было сказать. К тому же оркестр доиграл увертюру, а ей хотелось послушать скрипку.

– Встать возле своих нар!

Команда прозвучала так резко и внезапно, что все синхронно развернулись к дверям. Там стояли двое эсэсовских офицеров, мужчина и женщина, оба грозные и неприступные.

– Кто это такие? – прошептала Наоми на ухо Эстер.

Музыканты торопливо вышли, и в бараке остались одни его обитательницы, беззащитные перед суровыми посетителями.

– Вольф и Майер, – прошептала Эстер в ответ. – Они из программы «Лебенсборн».

– Программы?

– По поставке детей в Фатерлянд, – с горечью объяснила Эстер. Ее щеки покраснели.

– Еврейских детей?

– Если те хоть отдаленно напоминают арийцев, то да. У нацистов заканчиваются солдаты, и они хотят их заменить.

– Младенцами?

– Они в отчаянии, – ответила Эстер.

Это, подумала Наоми, очень хорошо. Значит, союзники теснят их, но пока что несчастным обитателям Аушвица придется мириться со своим положением. Клара и ее подручная Пфани тычками и пинками выстраивали рожениц в линию, заставляя, держа детей на руках, демонстрировать их начальству, как живые трофеи. Наоми заметила, как Эстер прижала ладонь к животу, и услышала, как та скрипнула зубами, когда двое офицеров начали обходить строй, с прищуром осматривая чудесных малышей.

– Они слишком худые, – заметил Майер, скривившись.

– Вы удивлены? – резко ответила Эстер, шагнув вперед.

В ее глазах был странный прозрачный блеск, а тело напряглось от гнева.

– Эстер! – прошипела Ана.

Наоми попыталась затащить ее обратно в строй, но Эстер, дрожа от ярости, воспротивилась.

– У них нет одежды, – заявила она эсэсовцам, – нет пеленок и нет молока, потому что их матерям недостаточно пайков. Они обменивают их на простыни и мыло, чтобы не умереть в родах.

Гауптшутрмфюрер Майер едва глянул на нее.

– Значит, мы правильно поступаем, что забираем их. Уверен, очень скоро у них появятся добрые немецкие матери, которые за ними присмотрят. – Он обвел строй глазами. – Мы заберем всех, кроме вот этого.

Он ткнул пальцем в смуглого русского малыша, мать которого едва не упала в обморок от облегчения.

Прежде чем остальные успели отреагировать, Клара, Пфани и Вольф отобрали у них детей и понесли к машине. Все произошло очень быстро. Наоми, ошеломленная, озиралась по сторонам. Одна из бедняжек, еще оправлявшаяся после трудных родов, просто стояла, растерянно глядя на свои пустые руки. Другая развернулась к нарам и начала медленно, методично биться о них головой. Третья упала на колени, на ломаном немецком умоляя вернуть ей дитя.

– Bitte! Mein Kind. Mein kleines Kind [2].

– Mein Kind, – со злорадной усмешкой повторил Майер, с особым нажимом произнеся первое слово.

В