Игра перспектив/ы - Лоран Бине

хватится, — что я в Орвието смотрю фрески Синьорелли. Я оседлал своего чистокровного арабского скакуна, который нисколько не потерял ретивости, и пустился галопом, так что был в Орвието уже через пять часов. Там передал животное заботам церковного сторожа и, даже не заходя в базилику, продолжил путь на почтовых лошадях. Откуда у чахлого старика вроде меня взялись силы скакать верхом двенадцать часов подряд, спешиваясь, только чтобы сменить коня на очередном отрезке пути? Видно, мне помогал Господь. Тем же вечером я добрался до Флоренции, натерев задницу кожаным седлом, измотанный, разбитый, смертельно уставший. Я воспользовался тайным проходом, который сам же проделал, не указав его ни на одном плане, когда Республика доверила мне строительство укреплений в преддверии осады 1529 года, и незамеченным пробрался в Сан-Лоренцо, точно вор, крадущийся вдоль стен.

Я застал Якопо за расписыванием ноги, и это показалось мне добрым знаком: быть может, приступ меланхолии миновал и он решил двигаться дальше? К несчастью, это было не так. Едва заметив меня, он с плачем бросился мне в объятия и стал благодарить Господа. Я же, пока он омывал слезами мое плечо и стонал, прижимая меня к себе, смог рассмотреть фрески, освещенные пламенем свечи. И в свою очередь возблагодарил Всевышнего. Тоскана, мать всего прекрасного! Я все понял с первого взгляда: отныне у Флоренции была своя Сикстинская капелла. Как, скажите на милость, мессер Джорджо, вы могли настолько заблуждаться? Или герцог имеет над вами такую власть, что и зрение подчинил? Эти фрески — чудо, возможное лишь дважды в столетие, а что толпа этого не понимает, так она и солнце, раз его не постичь, назовет тьмой. Несчастная Флоренция. Всевышний, должно быть, спит, коль скоро один человек присваивает себе то, что было даровано многим.

Я не мог сдержать восторга и восхищался, не скрывая изумления, а Якопо рыдал пуще прежнего. «Маэстро! Вы приехали! Приехали!» — восклицал он, весь дрожа. Он благодарил, целовал мне ноги. Говорил, что теперь, когда я увидел его произведение, он может спокойно умереть. Я попытался урезонить его, всячески успокаивал, убеждал, что он, напротив, должен жить и закончить начатое. Но на этих словах он пришел в ярость. Вырвался, отполз в сторону, схватил резец и с криком «После меня хоть потоп!» обрушился на фигуру Ноя. Он бил снова и снова, с каждым ударом фреска все больше осыпалась. Я попытался его остановить, но он меня оттолкнул, так что я упал на пол, а он продолжил уничтожать свое творение в приступе неуправляемой злобы. В замешательстве и ужасе я смотрел, как краска слетает со стен, а он все кричал: «На кой черт, ради чего я родился? Какое счастье будет ничего не видеть, не чувствовать!» Знать бы, что за чудо при этих словах разбудило в нем, всю жизнь державшем в руках лишь кисть, то неистовство, с каким скульптор все глубже вонзает в камень свой инструмент.

Он вдруг на мгновение замер, перевел взгляд на свой Страшный суд и принялся декламировать: «О, смерть, твой мрак для плоти — эликсир, от слез и немощи он избавляет мир, от бремени забот всех праведных спасет». Я было решил, что безумие сейчас прекратится, что усталость наконец возобладала над страстью. Как бы не так! Вот я вижу его взгляд, горящий адской решимостью. Он подходит к центральному панно и заносит свой чертов резец, точно это кинжал. Чем выше поднято орудие, тем сильнее удар, поэтому я уже предвижу роковые повреждения, которые сейчас останутся. И тогда моя рука нащупывает молот, лежащий рядом с другим инструментом, и я, так же не помня себя, не раздумывая, молниеносно бросаюсь следом и ударяю его по голове, да так сильно, что он падает без чувств.

Долго ли я стоял в остолбенении, глядя на это скорбное зрелище? Не могу сказать. Но время — роскошь, которой я ныне лишен. Как вам известно, я неплохой живописец и искусство фрески мне не чуждо. В моей голове сохранилось то, что я видел, хватило одного взгляда, чтобы запечатлеть все в памяти. Я готовлю штукатурку, кладу ее на стену и полностью покрываю пострадавшие места. Краски приходится смешивать самому, потому что моего дорогого Урбино нет рядом, это самая сложная часть работы, поскольку мне неизвестно, каким способом смешивает их Якопо, чтобы добиться характерных для него пастельных оттенков. Переписываю Ноя. В работе моя рука всегда была быстра и тверда. Посредственный художник не сможет подражать мастеру. Мастеру непросто имитировать посредственность. Но Якопо — не посредственность, в своем искусстве он достиг совершенства, поэтому повторить его мне не составило труда. Я закончил работу и тут услышал, что он приходит в себя. Я наклонился к нему, чтобы убедиться, что с ним все в порядке — с учетом обстоятельств и удара молотом. Попытался приподнять его голову и увидел, что он приподнял веки. В его остекленелых глазах мерцало все то же адское пламя. Тут я все понял. Я уеду — приближался рассвет, и мне нужно было покинуть Флоренцию, пока меня не застали, — а через день или через неделю он все равно это сделает. Ничто не помешает ему уничтожить свой труд. И тогда Господь подсказал мне страшное решение. Я схватил резец и, прежде чем Якопо успел полностью очнуться, точным движением, воспользовавшись подробным знанием человеческой анатомии, вонзил инструмент ему в грудь, прямо в сердце, даровав столь желанное избавление. Смерть наступила мгновенно. Зато его творение было спасено.

Забрезжила заря, нужно было спешить. Я выбрался из города тем же путем, каким туда попал. Меня лихорадило, внутри все перевернулось от собственного деяния, я мчался через Тоскану подобно призраку, от одной почтовой станции к другой, навстречу убегающему в бесконечность горизонту, хладнокровие вернулось ко мне только в Орвието, откуда я добрался до Рима еще быстрее, чем проехал это расстояние накануне. В тот же вечер я появился в соборе Святого Петра. Не прошло и недели, как я получил ваше письмо с просьбой о помощи в поиске убийцы Понтормо.

Больше мне вам сказать нечего. Поступайте с этим признанием как вам угодно.

150. Джорджо Вазари — Микеланджело Буонарроти

Флоренция, 27 июня 1557

Любезный маэстро, божественный Микеланджело, простите, что медлил с ответом, но был праздник Святого Иоанна, и на меня, как водится, легли заботы по подготовке. Вы же знаете, как оно во Флоренции устроено: ни недели без праздника, а организация, как правило, взвалена на мои плечи, отчего мне порой бывает крайне сложно,