Игра перспектив/ы - Лоран Бине

как некогда златорукий Джотто, но воспроизводить мир как он есть, в точности. Вот тогда наш брат живописец и счел себя равным Богу: теперь мы тоже могли творить реальность. Затем, жалкие грешники, мы попытались стать выше Господа. Нам удавалось копировать мир настолько правдиво, как если бы мы сами создавали его облик, но этого нам оказалось мало, чтобы утолить жажду творчества, ведь стремления художников, опьяненных полученным могуществом, не знали предела. Мы захотели изобразить мир по-своему. Не просто посоперничать со Всевышним — нам вздумалось изменить Его творение, перерисовать на свой лад. Мы исказили перспективу, отказались от нее, стерли шахматные полы своих предшественников, оставив персонажей парить в эфире, играли с пространством, как пес играет с мячом или как кот терзает трупик воробья, которого сам придушил. Мы отвлеклись от перспективы. Презрели ее. Но всегда о ней помнили.

Как же иначе? Перспектива подарила нам глубину. А глубина открыла двери в бесконечность. Устрашающее зрелище. Не могу без содрогания вспоминать, как первый раз увидел фрески Мазаччо в капелле Бранкаччи. Какое потрясающее знание ракурсов! Человек, распрямленный, представший наконец во весь рост, нашедший свое место в пространстве, обретший вес, изгнан из рая, но твердо стоит на ногах во всей правоте смертного. Образ земной бесконечности — вот что дала нам искусственная перспектива, отнюдь не загоняя в жесткие рамки воображение творцов. Конечно, всего лишь образ, да… в действительности мы не могли сравниться с Создателем, зато лучше священников умели донести его слово в безмолвных изображениях и каменных статуях. Живописцы, скульпторы, архитекторы — любой творец есть пророк, ибо явственнее других узрел Бога, а Бог и есть бесконечность, нечто немыслимое, непостижимое. И все же есть «но». Немыслимое — да, но нельзя сказать — непредставимое. Именно перспектива позволяет увидеть бесконечность, понять ее, прочувствовать. Глубина на плоскости, перпендикулярной оси зрительного конуса, есть бесконечность, к которой можно прикоснуться. Перспектива — бесконечность, досягаемая для всех зрящих. Считается, что чувственное восприятие не знало и не могло знать понятия «бесконечность». Что ж, благодаря живописцам, умеющим создавать оптические эффекты, это чудо свершилось: теперь можно заглянуть в потустороннее. Взгляд может проходить сквозь стены. Полукруглый свод в Санта-Мария Новелла, повторяющий перспективу, разделенный на кессоны с розетками, которые уменьшаются так, что кажется, будто конструкция вклинивается в стену, — конечно, обман зрения, иллюзия, но бесподобная! Не посвященному в тонкости геометрии здесь не место? Допустим, но и это не всё! По мысли Альберти, картина — не только окно, через которое мы наблюдаем часть видимого мира. Но даже если все сводится только к этому, разве перед нами само по себе не чудо, достаточное, чтобы подтвердить Божественную сущность? Мы окна Божии. Да, именно. Конечно, тот, кто преступает пределы отведенной ему земной роли, совершает грех, но уклоняться от предназначения, перекладывать свой груз на чужие плечи или браться за дело легкомысленно — грех неменьший, а потому нельзя недооценивать свои творения, напротив, надо их чтить, заботиться о них и ото всех защищать. И наши собственные, и чужие творения, если они того стоят.

Вы спрашиваете, был ли я во Флоренции тридцать первого декабря минувшего года, а я знаю, что раз вы задаете этот вопрос, значит, ответ вам известен.

Это было в начале зимы. Я возвратился из Сполето, где отшельничество избавило меня от тлена римской жизни, и это спасительное бегство отчасти вернуло мне утраченные силы для продолжения неблагодарного труда в служении Господу. К тому моменту я уже погрузился в прежнюю суету сует и меня вновь как никогда заботила нелегкая задача — каким образом завершить строительство собора Святого Петра в той точке, когда уже нельзя будет ни испортить сооружение, ни изменить мой замысел, но тут я получил письмо от бедного Якопо. И что за письмо! Вы ведь помните, как просили меня о помощи, чтобы пролить свет на тайну его смерти? Он тоже просил о помощи: о, сколько отчаяния было в его послании! Я его толком не знал, он лишь изредка писал мне все те двадцать лет, пока меня не было во Флоренции, но, едва прочтя первые строки, я увидел за ними брата, страдающего от тех же зол, какие выпадают на мою долю здесь. То была долгая жалоба несчастного существа, брошенного покровителями, невразумительный стон животного, которое вот-вот испустит дух, речь безумца, ополчившегося против всего мира как заклятого врага. Но несмотря на бессвязность, прикрытый неизбывной скорбью души и чередой проклятий, этот крик, этот бессмысленный для простого смертного рев мне понятен был слишком хорошо. Я-то знаю, в сколь жестокое заблуждение вводит нас обманная страсть, заставляющая принимать Искусство за идола и властелина, и в какой мере наши желания способствуют нашим несчастьям. Понтормо полагал, что угоден своим благодетелям, раз пишет во славу Божию, но земные часы настроены не по часам небесным. Он пришел к убежденности, что хозяева больше не довольны его персоной и, хуже того, труд, которому он посвятил десять лет жизни, им претит, как будет претить флорентийцам, утратившим желание любоваться истинной красотой. Поэтому он принял решение свести счеты с жизнью и унести в могилу собственное творение. Он клялся, что раз герцог и герцогиня перестали выказывать благосклонность к его фрескам, он, прежде чем покончить с собой, уничтожит росписи и собьет всю штукатурку в капелле Сан-Лоренцо, чтобы она девственно чистой, не тронутой его рукой, не запятнанной следами его пота осталась правителям, доверившим ему убранство этих стен.

С этим я смириться не мог. Я представлял его сбитые фрески и явственно видел, как осыпается мой потолок в Сикстинской капелле или, хуже, как его бездушно покрывают пачкотней негодные маляры. Я обязан был помешать преступлению. А еще хотел увидеть эти фрески. Якопо написал письмо тремя днями ранее, так что нельзя было терять ни секунды. Я решил немедленно отправиться во Флоренцию и боялся прибыть туда слишком поздно. Но ни с кем не мог поделиться этим планом, зная, что папа, удерживающий меня в Риме, словно я его пленник, этого не позволит, и точно так же герцог, прознай он, что я во Флоренции, ни за что не отпустит меня назад. Вам-то известно, как государи спорят друг с другом из-за несчастного Микеланджело, и каждый норовит присвоить себе право владеть мною, как будто я ценный товар, трофей, ставший для них предметом зависти, раб, чей жребий — повиноваться и делать, что велят. Поэтому я отправился в путь рано утром, никого не предупредив и сделав вид — на случай, если папа вдруг меня