Ворота к морю - Джейн Джонсон

Колени у меня слабеют, как в старые добрые времена.

– Эй, прекрати!

Я отворачиваюсь.

Но Эдди считает, что это какая-то игра. Он вновь притягивает меня к себе, меня окутывает знакомый аромат мускуса и апельсинового цвета, каждый мой вдох словно стирает еще один градус враждебности, и вскоре его объятия уже кажутся мне не угрозой, а убежищем, и я не могу думать ни о чем, кроме секса.

В Эдди есть что-то такое… Он очаровывает. Легко сказать, что такие мужчины, как Эдди, «хороши в постели», но, если Эдди по-настоящему захочет, он сделает тебя центром его мира, фокусом всего внимания без остатка. На таких, как я, привыкших ставить себя не слишком высоко, это действует просто одурманивающе. Было в новинку видеть себя его глазами – он поклонялся красоте, он ласкал мое тело так же, как свои горшки. Он заставлял меня чувствовать себя желанной. Я вдруг вспоминаю, как мы – только мы и больше никого – стояли перед картиной Курбе «Происхождение мира» в парижском Музее д’Орсэ, и можно было без стеснения разглядывать волосатую промежность другой женщины. Он тогда выдохнул мне в ухо: «Вот это ты и есть: сущность женщины, происхождение мира. Я чувствую запах ее мохнатки, а ты? Я и твой запах чувствую. Давай-ка вернемся в отель и будем трахаться до рассвета».

Непристойно, но почему-то совершенно неотразимо.

Давно я не чувствовала себя желанной, не говоря уже о том, чтобы желать самой.

Я чувствую, как его твердеющий член прижимается ко мне – горячий, настойчивый, и его язык уже у меня во рту, а вокруг его мускусный запах, пробивающийся сквозь апельсиновый цвет…

Я веду его в дом, и мы поднимаемся по лестнице. Считаные секунды – и вот мы уже голые и сплетаемся в одно целое на большой старой медной кровати.

Глава 17

Оливия

1943

На улице стояла удивительная тишина: ни ветра, ни дождя. Буря утихла. Даже попугай, нахохлившись, молчал, словно потерял дар речи от пережитого ужаса.

Оливия сидела, подтянув колени к груди, и настороженно смотрела на Черного человека. Тот вскинул руки вверх, словно сдаваясь. Они оба были все в крови. Черный человек что-то сказал по-французски, но Оливия от потрясения не сумела разобрать слова. Голова у нее болела, горло и плечо тоже. Кровь была повсюду – брызги и расползающаяся темная лужа, похожая на черный ореол вокруг головы летчика. Оливия не могла отвести взгляд от его широко раскрытых глаз, от этих огромных неподвижных зрачков, окруженных тонким колечком серой радужки.

Черный человек сидел, прислонившись к стене, и тяжело дышал, прижимая руку к боку. Оливия с ужасом смотрела, как кровь толчками сочится у него между пальцами.

Как будто еще мало крови.

– Вы ранены, – хрипло сказала она. – Простите. Я не помню, как это будет по-французски.

Он поднял голову с трудом, как будто она стала очень тяжелой. Нужно что-то предпринять, иначе в гостиной будет два трупа. Оливия поднялась на ноги, чувствуя тошноту и головокружение. «Сотрясение мозга», – подумала она, но тут же выбросила из головы эти слова. Бинты. Необходимы бинты, чтобы остановить кровь. И рану нужно промыть. Оливия ухватилась за эту мысль и заставила себя пройти мимо трупа, мимо Черного человека, мимо дивана и дальше по коридору. На дверном косяке остался кровавый отпечаток ладони, и еще один на кухонной двери. Она заметила и тот и другой, когда возвращалась с чистыми льняными чайными полотенцами, миской с водой, куском дегтярного мыла «Райт» и кухонными ножницами.

Когда она вошла в гостиную, то увидела, что Черный человек сидит рядом с телом, держа ладони у головы мертвеца, и его пальцы совершают какие-то мелкие загадочные движения. Голова у него была опущена, губы беззвучно шевелились. Когда Оливия подошла, он поднял взгляд. В руке он держал нитку бус, и Оливия сразу же узнала ее.

– Une prière, pour le mort, – объяснил он. Молитва за упокой. Он убрал четки в карман брюк и поморщился: от движения рана снова начала кровоточить.

Оливия не могла двинуться с места. Она узнала эти четки. Было еще не настолько светло, чтобы разглядеть их цвет, но в памяти всплыла картинка: красные бусины, темно-кедрового цвета, точно такие же, какие она видела на кукле Мейми в ее укрытии в живой изгороди. Они красные – от крови? Откуда у Черного человека бусы Мейми?

Должно быть, ее подозрения отразились на лице, потому что Черный человек теперь смотрел на нее немигающим взглядом, и все черты его красивого лица сразу запечатлелись в ее глазах.

– Где Мейми? – кое-как выдавила Оливия и стала внимательно следить за его реакцией. От него веяло глубокой печалью.

– Сегодня я молился за упокой… deux fois… два раза, – тихо проговорил он. – Первый был страшнее.

Пальцы Оливии разжались, и она выронила все, что держала в руках, – миска, мыло и ножницы раскатились по голым доскам, а чайные полотенца накрыли их, как саван.

– Она умерла? Мейми умерла?

– Он ее убить… замаль.

– Как это случилось?

Оливия опустилась на диван, чувствуя себя совершенно опустошенной.

– Tempête… tonnerre[19], животные напугались… vaches[20]. Дверь не закрыта… они бежать на фермера, на работников, и… – Он энергично показал жестом, как коровы разбегаются во все стороны. – Мистер Робертс упал… blessé[21], а Михаэль, он убежал. – Черный человек кивнул в сторону трупа. – Суматоха, шум – grand bruit, confusion… все бегать туда-сюда… Я бегать за Михаэль, но поздно, слишком поздно.

Он покачал головой.

– А Мейми? – спросила Оливия, хотя вовсе не хотела этого знать. В груди у нее нарастал ледяной ужас.

– Не знаю, как он ее искать, elle jouait avec sa poupée…[22] Он вытащить ее dans la cour du ferme… во двор, у него был нож, mais elle lutte – она отбиваться… а когда он увидел меня, он… – Черный человек сделал страшный жест: чиркнул пальцем по горлу. – Он толкать ее на меня, и мы падать.

– Боже, боже…

Бедняжка, которая никогда никому не сделала зла. Как она могла так умереть? Мир сошел с ума – стал ужасным, чудовищным. Оливии хотелось проснуться и выйти под ясные лучи зари, туда, где ее не ждет ничего страшнее хлопот по хозяйству.

– Я пытаться остановить le sang – кровь, но ее так много. И вот так она ушла. Elle est morte, je peux pas le croire. Я не верить. Мейми, la mignonne… милая. Вот так трясу ее, – показал он, – но она ушла. Я положить ее на землю, закрыть ей глаза. Взять ее poupée, дать ей в руки, говорить prières[23], и тут они приходить, Лео