Бостонская ведьма - Андреа Каталано

В этих словах промелькнула какая-то горечь, и Томас взглянул Элис в лицо, ожидая продолжения, – и, несмотря на сгущающиеся сумерки, разглядел на ее щеках и переносице россыпь веснушек.

– А вот моя подруга Мэгги, – продолжила Элис тихим голосом, хриплым от горя и злости, – посмела быть женщиной с профессией, талантом и острым языком. Да боже упаси любую женщину владеть подобными чертами! – она сплюнула себе под ноги.

Томас знал Элис как женщину благонамеренную, обладающую твердыми принципами. И никогда прежде не слышал, чтобы она о чем-то говорила с таким негодованием.

– Мне все-таки нужно к ней сходить, – заявил Томас и уже развернулся, чтобы уйти к другой переправе, от Чарльзтауна к Бостону.

– Томас, они не позволят тебе повидаться с ней в такое позднее время. – ответил Сэмюэл. – К тому же ты сейчас можешь в запальчивости что-то сказать или сделать такое, что и сам угодишь в неприятности. Так что давай-ка, идем, – поманил он рукой, – поужинай с нами, выпей, а потом отдохни до утра.

Томас понимал, что друг прав, но его терзали сомнения.

– Мэгги тоже попросила меня приглядеть за тобой, – добавила Элис. – Она беспокоится за тебя.

– За меня? Сумасшедшая! – горько рассмеялся Томас. Что за глупая женщина: переживает за него, когда ее саму ждет ночь на гнилом сене в тюремной камере.

– Выполни ее просьбу, Томас, – продолжила Элис. – Сегодня ты все равно ничего не сможешь сделать.

Тем вечером Томас почти ничего не ел, зато много пил. Он рыдал над кружкой и даже перескочил на родной язык. А Элис гладила его по плечу и ласково приговаривала:

– Да, да, конечно, я знаю…

– Ты его понимаешь? – тихо уточнил Сэмюэл, полагая, что друг его не слышит.

– Еще бы, она ж такая же ирландка, как я, правда, Элис? – Томас отхлебнул еще рома. – С такими-то рыжими волосами и веснушками, рассыпанными по лицу, будто частые звезды…

Элис негромко рассмеялась от такой тирады.

– Нет, Сэм, я ни слова не понимаю.

– Ладно, – Сэмюэл встал из-за стола и заставил Томаса подняться со стула, – иди-ка ты проспись как следует, злокозненный ирландец, пока твой волшебный язык не зачаровал мою жену окончательно.

У Томаса нашелся с десяток остроумных ответов, но ворочать одновременно языком и ногами он был не в состоянии, так что просто расхохотался. Да и ноги его почти не держали.

Остаток вечера у него в памяти не отложился. А проснулся он лицом в подушку, одетый и в сапогах. Солнце только-только показалось на востоке, и Томас протянул руку – но Мэгги рядом не оказалось.

Он вздрогнул, подскочил и тут же вспомнил, где она – в бостонской тюрьме. Голова после обильных возлияний кружилась, и комната ходила ходуном. Томас склонился над ночной вазой, расставаясь с остатками выпивки, затем поплескал в лицо ледяной водой и как следует отхлопал себя по щекам, чтобы наконец-то проснуться, а заодно и наказать дурака за эти попытки утопить печали на дне кружки, пока его жена маялась в камере в ожидании суда. Как он вообще посмел…

Несмотря на жаркий день, Томасу было зябко. Он натянул лучший сюртук из черной шерсти и водрузил на голову такой же черный фетровый капотен[45]. А затем вышел из дома и прищурился от яркого утреннего солнца, словно в лицо ему била метель. И пошел вперед, чувствуя себя так, словно и впрямь шагает навстречу урагану; каждый шаг давался тяжко и мучительно – такой сильный ужас душил Томаса. Этот ужас давил его сердце, оседал тяжестью на полях шляпы, толкал в бока и спину, как ветра и волны Атлантического океана. Добравшись до паромного причала, Томас увидел троих констеблей, выбирающихся из лодки.

И сразу понял, за кем они явились.

– Джонс! Вы нам сейчас существенно облегчили работу! – воскликнул один из констеблей, тот самый, что делал пометки насчет поведения Мэгги, когда ее увозили в тюрьму. – Вы арестованы согласно постановлению законодательного собрания.

Горожане, случившиеся в то утро на пирсе, отступили от Томаса, провожая его такими взглядами, будто он был самим королем. Королевских особ всегда сопровождал ореол страха, и, судя по всему, новость об аресте жены окружила этим же ореолом и Томаса. Он видел, с каким сомнением и ужасом на него смотрят, и с вызовом смотрел в ответ до тех пор, пока зеваки не смущались и не отводили глаза, будто Томас одним своим взглядом мог испепелить их, как в адском пламени. Подойдя к констеблям, он протянул руки, позволяя надеть кандалы.

Пусть они забирают его. Плевать. Ему нечего бояться. Он не путался с Сатаной. Зато так он окажется поближе к своей Любви.

«Отлично, пусть они видят, что сотворили своими страхами: погубили мою жену, мое сердце, мое счастье. Что же, славно – пусть теперь сгинут сами».

Часть вторая. Мэгги

Глава двадцать первая

…Улики против нее имелись следующие: 1. Выяснилось, что прикосновение ее обладало столь губительным воздействием, что многих людей (мужчин, женщин и детей), которых она гладила или трогала с какой-либо привязанностью или, наоборот, с досадой, одолевала глухота, тошнота, или какие-то другие недуги, или жестокие боли.

Из дневника Джона Уинтропа, губернатора колонии Массачусетского залива

Стоя перед судом, я чувствовала, как по мне ползают вши и блохи, но не желала поддаваться слабости и чесаться у всех на глазах. Я буду выше, выше всего этого, этого места, этого безумия, этого ночного кошмара, ставшего реальностью.

В последний раз я ощущала себя такой грязной во время путешествия в эту колонию, лежащую на самом краю света. И теперь мне виделся в этом некий божественный намек – дескать, я должна покинуть это место такой же чумазой, какой вошла в него. Я сожалела о том дне, когда мы решили доверить свои судьбы этому уголку земли. Будь оно проклято, это место. Будь они все прокляты, все до единого…

Кандалы с моих запястий не снимали уже два дня, и они основательно натерли кожу. Пытаться вырваться из них не стоило: чем меньше я шевелилась, тем меньше саднило руки. Элис – вот лучшая подруга на свете! – принесла мне немного мази из утиного жира с ромашкой, да только снадобье закончилось еще вчера, оставив после себя душок жареной утки да сладковатую резкую ноту ромашки, заваренной в кипятке. Так что я пристроила руки на полированные деревянные перила свидетельского