Бостонская ведьма - Андреа Каталано

Девять магистратов общего суда занимали свои места на помосте. Я знала, как и все в Бостоне и окрестностях, по именам этих богатых и влиятельных мужчин: губернатор Уинтроп, заместитель губернатора Томас Дадли, помощники губернатора Джон Эндекотт, Инкриз Новелл, Саймон Брэдстрит, Уильям Гиббинс, Уильям Пинчон (явившийся сюда аж из самого Спрингфилда), Джон Уинтроп – младший и мой покровитель, Ричард Беллингем. Все девять уставились вниз, на меня – женщину, лишенную даже права на адвоката.

Первые обвинения стал озвучивать Дадли, и я даже рассмеялась, настолько фантастически они звучали. Мне чудилось, будто я смотрю пантомиму на площади Чипсайда: вот-вот вылезет комик и заставит всех хохотать над безумством, творящимся на сцене.

Зрители уставились на меня. И если бы взглядом можно было пронзить человека насквозь, я бы тотчас истекла кровью. Заместитель губернатора нарочито громко прокашлялся, словно пытался урезонить балующееся дитя, и продолжил зачитывать строчки про «губительное воздействие моего прикосновения». Губительное!

Что же за дурость! Зачем повитухе и лекарке вредить собственным пациентам? Какой от этого прок? Даже если отбросить все остальное, подобные вещи – прямая угроза доходам, потому что, будь это и правда так, я бы мигом лишилась страждущих и денег. Мое дело не приносило бы ни гроша, и тогда зачем бы я им занималась?

Дадли заявил, что всякий, кого я гладила, заболевал.

Я снова рассмеялась и покачала головой, не веря собственным ушам. В памяти всплывали все те долгие часы, дни, ночи, бесчисленные разы, когда я щупала запястья в поисках пульса, гладила лбы мающихся от лихорадки, аккуратно прижималась ухом к тяжело вздымающейся груди очередного больного, хрипевшего, словно утопленник. Я вспоминала, как вправляла вывихнутые плечи, сломанные пальцы на руках и ногах. Смотрела на собственные руки, сотни раз сжимавшие новорожденных и награждавшие их увесистыми шлепками по попкам, вызывая их первый вдох; на подушечки ладоней, уверенно массировавшие животы роженицам, чтобы послед не остался в утробе и не начал гнить. Я вспоминала, как быстро и решительно зашивала окровавленными пальцами разрывы, оставленные головками младенцев. Сколько женщин потом потихоньку благодарили меня за умелую работу, говорили, что, став матерями, начинали получать даже больше удовольствия в постели после того, как я поработала иглой? И где теперь все эти женщины? Где все те мужчины, которым я не позволила захлебнуться собственной мокротой, когда в их легких будто бурлил целый океан? Где все те мальчики и девочки, которым я гладила лбы, напевая песенки, пока втирала камфору и мятный бальзам, изгоняя скверный дух недуга прочь, в уголки комнаты, в окна, которые я старательно распахивала пошире, чтобы вся болезнь вышла на улицу?

Я закрыла глаза, изо всех сил желая раскрыть пошире все окна и здесь, в суде, чтобы весь скверный дух этого действа тоже вышел прочь.

Но когда я открыла глаза, окна по-прежнему оставались накрепко запертыми.

Я повернулась к магистратам, восседавшими над помостом общего суда с немыслимо важным видом – как те самые королевские особы, коих они так презирали. И улыбнулась, покачав головой. Что же за комедия…

Видите ли, я с младых ногтей кое-что поняла насчет мужчин – большинству из них нельзя доверять. Да, я выяснила это самым жестоким способом, и теперь тот случай всплывал в кошмарах каждую ночь, проведенную в тюремной камере. Мужчины подчиняются страстям и капризам куда больше, чем мы, женщины, а приписывают подобные черты нам.

И это лицемерие высшего пошиба. То самое, существовавшее еще с начала времен. Взять хотя бы Адама и Еву. Да, дьявол соблазнил Еву новым знанием, и она решила улучшить собственную жизнь, поэтому клюнула на приманку, а потом Адаму стало любопытно и завидно, как эгоистичному ребенку, и ему тоже захотелось получить кусочек того, что досталось другому. А теперь давайте, расскажите мне, что мужчина якобы ведом зовом разума, а женщина – сердца. Нам лгали с самого начала.

Хотя некоторые мужчины и впрямь лучше прочих. Я оглядела галерею и увидела Сэмюэла Стрэттона – надежного и крепкого, как скала, всем сердцем преданного Элис, моей лучшей подруге. Он похож на мою Любовь, на моего мужа, Томаса.

А самого Томаса там не было. И не могло быть – он сейчас томился в тюрьме, и его ждала точно такая же судьба, как и меня. Хотя на всем свете не нашлось бы человека более приземленного, чем мой Томас. Он являлся буквально частью земли, ее продолжением, как огромная белая сосна. И сама мысль о том, что суд мог каким-то образом связать его имя со сверхъестественным, с Сатаной, звучала абсурдно. Я снова покачала головой, не переживая о том, что магистраты и все те, кто сидел на галерее, пристально наблюдая за каждым моим движением, любой жест сочтут вдохновленным самим дьяволом.

Из раздумий меня вырвал громкий призыв, адресованный первому из свидетелей.

Им оказался юный Джейкоб Уэстон. Суд счел уместным позвать мальчонку свидетельствовать против меня первым. В самом деле, все это действо и впрямь напоминало какую-то комедию.

Уэстон нерешительно взошел на свидетельскую кафедру перед магистратами.

Румянец на его пухлых щеках выдавал волнение. Я заметила, как дрожала его рука и тряслись губы, пока он клялся на Библии говорить правду. И еще подумала: как занятно, что первым свидетелем выпало стать мальчишке, которого я вылечила, ведь именно благодаря мне он стоял сейчас здесь, живой, дышащий. Разве это не прямое доказательство моей невиновности?

– Расскажите нам, юный Уэстон, о вашем опыте общения с обвиняемой, – велел Дадли.

– С-с-сэр? – переспросил мальчик, слегка заикаясь.

– Обвиняемая – миссис Джонс.

– А, да, – Джейкоб облизнул губы, подыскивая слова. – Несколько месяцев назад я слег с болезнью. Меня терзала лихорадка, а дышать было очень трудно. И на третий день моя мать позвала миссис Джонс, чтобы та меня осмотрела.

– И что произошло потом?

Джейкоб с трудом сглотнул.

– Мм, я не помню, что именно она говорила, пока занималась моим лечением, потому что, понимаете, мне было очень плохо… – он осекся и взглянул на магистратов вопросительно и почти испуганно.

– Продолжайте, – подтолкнул его Дадли.

– Я помню, что она положила мне на лоб охлаждающую примочку, от которой меня очень сильно затрясло. Это было неприятно. А потом намазала мне голую грудь какой-то мазью, и та начала жечь кожу.

– Все это не похоже на способы принести больному облегчение, мистер Уэстон.

– Ну да, пожалуй, да.

– Продолжайте.

– А потом, насколько я помню, она распахнула окна спальни настежь, а ночь тогда была очень холодная, и ветер пробирал до костей. Я