Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

ваши интересы, которые, по чистой случайности, могли бы стать также и моими. Однако сделают они это так и тогда, когда прикажу я. А пока что мой вам совет: начните уже и вы серьезно пачкать руки, или, клянусь, я обеспечу вам место для принудительного пребывания в Милане до конца ваших дней.

И, не говоря более ни слова, шаркая по полу толстыми ногами в теплых бархатных тапочках, укутанный в мягкую простыню герцог покинул комнату.

Альбицци остался один перед большой каменной ванной, все еще наполненной водой.

Некоторое время он пристально разглядывал перекошенное от злости лицо, которое смотрело на него из большого жидкого зеркала. Увидел, как глаза наполняются гневом, а рука сжимается в кулак с такой силой, что белеют костяшки пальцев.

Он был в отчаянии.

И не в силах понять Висконти.

Сколько еще ему придется унижаться для того, чтобы получить его поддержку? Ему, человеку, при одном упоминании имени которого – были времена – Флоренция начинала дрожать! Ему, который принадлежал к одному из самых знатных и влиятельных из когда-либо существовавших родов. Ему, который сровнял с землей Вольтерру, Лукку и многие другие города. Ему, который всего три года назад изгнал Медичи из палаццо делла Синьория.

И вот теперь он находится здесь. Разглядывает свое отражение в воде, загаженной потом этой развращенной свиньи, которая еще и помыкает им.

Как бы ему хотелось перерезать эту заплывшую жиром глотку!

Однако где бы он потом нашел солдат, в которых нуждается, чтобы вернуться во Флоренцию?

Нет, проклятье, нет, он не может себе этого позволить. И чем раньше это поймет, тем лучше для него. Он и его бессмысленная гордыня!

Следовало забыть об этом своем бесполезном высокомерии, принять покаянный вид и подчиниться воле герцога ради великой цели – вернуть свой город. И это вовсе не казалось невозможным: с Пиччинино, Шварцем и еще по меньшей мере тысячью копий он мог совершить что угодно. И хотя Филиппо Мария насмехался над ним и открыто выражал свое презрение, правда заключалась в том, что и у него имелся интерес изменить статус-кво: Венеция и Флоренция сжимали Милан в смертельном объятии, и займи он, Ринальдо дельи Альбицци, самую высокую должность в палаццо делла Синьория, герцогу был бы обеспечен необходимый союз, дабы расширить и упрочить его гегемонию, избежав таким образом угрозы со стороны Светлейшей республики. И это не считая того, что Козимо Медичи вместе с Франческо Сфорца строил коварные планы, намереваясь отобрать у семьи Висконти герцогство.

Ринальдо следовало вести себя хитрей. Сделать вид, что подчинился, и тем самым обеспечить себе возможность отыграться и вернуться во Флоренцию. И все-таки каким же сложным был этот план. Потерять власть, подумал он, оказалось намного тяжелее, нежели не иметь ее никогда. А уж смириться с этим и вовсе невыносимо.

Сжал кулаки, – ногти впились в ладони, расцарапав их до крови.

Потом, в тишине, при свете факелов, блики от которых дрожали на поверхности воды, Альбицци поклялся себе, что сделает все, что от него потребуется, дабы вернуть то, что у него отняли.

И если понадобится стать на колени, чтобы вернуть себе власть, ну так что же – он сделает это без колебаний.

Рано или поздно он возьмет реванш.

40. Купол закончен

Строительство завершилось.

Козимо никак не мог в это поверить, и все же они находились здесь, в соборе, для того чтобы наконец освятить творение рук дерзкого архитектора.

Конечно, не хватало венчающей купол лантерны, однако собор Санта-Мария дель Фьоре был почти готов. Филиппо Брунеллески воплотил в жизнь кажущийся невыполнимым проект.

Евгений IV готовился приступить к церемонии освящения. Козимо посмотрел вверх и почувствовал, как у него начинает кружиться голова. Вопросы, на которые он не находил ответа, множились, словно набирающий силу поток. Ему даже показалось на мгновение, что его разум потонул в пучине тревожных мыслей.

Говорили, что Филиппо, чтобы ровно укладывать кирпичи, натягивал веревку, которая шла из центра купола к его внешним границам, и таким образом ее можно было перемещать на триста шестьдесят градусов вдоль постепенно обретающей форму благодаря умелым рукам мастеров-каменщиков конструкции. По мере того как купол рос, веревка делалась все короче и становилась главным инструментом, позволяющим определить верный угол наклона и точное положение новых рядов кирпичной кладки. И сие означало, что длина каната должна была составлять по меньшей мере сто сорок локтей, учитывая размеры купола.

Козимо подумал, что сами небеса пожелали появления этого чуда архитектуры и что именно они направляли Брунеллески, а иначе как бы простым смертным удалось создать это выходящее за границы человеческих возможностей творение.

Как Филиппо удалось сделать так, чтобы натяжение настолько длинной веревки не ослабело и она не растянулась, приведя тем самым к неверным углам наклона и размерам? Ее натерли воском? Или, может, Филиппо использовал одно из своих хитроумных устройств? И самое главное, как удалось Брунеллески закрепить ее в центре громадной конструкции? Понадобился бы деревянный столб высотой по меньшей мере в сто восемьдесят локтей, чтобы добраться до самого верха. Не говоря уже о необычных, самых разнообразных форм, кирпичах, которые пошли на строительство: квадратные, треугольные, в форме ласточкиного хвоста, с окантовкой, – и все выполнены так, чтобы войти один в другой, следуя линиям и изгибам восьмиугольной громадины. Ходили легенды по поводу того, что у Филиппо закончился пергамент, на котором он чертил эти причудливые формы, и ему пришлось делать наброски на листах, вырванных из купленных специально для этого древних манускриптов.

Однако все эти вопросы Козимо были обречены остаться без ответов! Во всяком случае, их не стоило ожидать от великого зодчего, с которого Козимо не сводил пристального взгляда: казалось, на церемонии присутствует только тело Брунеллески, потому как на лице его читалось привычно отсутствующее выражение, что, без сомнений, являлось свидетельством того, сколь глубоко разум гения был поглощен грядущими дерзкими проектами и идеями.

И все-таки, после Господа, именно Филиппо являлся несомненным героем этого дня. И тем не менее он казался обычным зрителем, подмастерьем, очутившимся здесь по случаю. Он даже секунды своего времени не потратил, чтобы хотя бы попытаться одеться подобающим образом: явился в поношенной казакке грубой кожи и забрызганной вином кальцабраке. Дикие, лихорадочно горящие глаза придавали зодчему сходство с обезумевшей птицей. От гладкой лысой головы отражался проникающий в собор свет. А непроизвольно растянувшийся в улыбке рот открывал на всеобщее обозрение черные гнилые зубы.

Козимо так и не понял этого образа жизни зодчего. Да и кто бы смог это сделать? Казалось,