Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

что время, которое Брунеллески уделял заботе о себе и своем теле, находилось в обратной пропорции с тем, что он посвящал своим проектам и их воплощению. В общем, другими словами, на внешний вид просто не оставалось времени. Словно искусство поглощало все силы зодчего, включая те, что требовались на то, чтобы выбрать себе платье или умыть лицо.

Козимо еще раз посмотрел вверх.

Ему вспомнилась болтовня мастеров и плотников – если верить их рассказам, каменщики сотнями находили пытавшихся угнездиться в тесные промежутки между кирпичами голубей и дроздов, а потом бросали их в кастрюли и готовили прямо на строительных лесах, устроенных между внешним и внутренним куполом. По крайней мере, пока ловить птиц не запретили специальным указом по причине того, что работники падали с лесов и разбивались насмерть.

В общем, блуждая обращенным кверху взглядом по величественному куполу, Козимо каждой клеточкой своего тела ощущал, из какой сложной и необъяснимой природы материй состояло это чудо. Именно такой эффект каждый раз производило на него созерцание этого, казалось бы, неподвластного руке простого смертного творения архитектуры.

Контессина взяла Козимо за руку, точно догадалась о его мыслях, об этом сладостном блуждании, которое, казалось, вело его к диалогу со сверхъестественными силами. И в некотором смысле, подумал он, так оно и было.

Солнечный свет, создавая удивительный эффект, проникал через восемь расположенных в барабане окон: их затянули полотном тончайшего льна, дабы помешать прохладному мартовскому ветру и дождю повредить внутреннюю отделку собора.

С главного алтаря, который формой был призван напомнить верующим храм Гроба Господня, расположенного непосредственно под огромным куполом, улыбался избравший несколько лет назад Флоренцию своей резиденцией папа. Джанноццо Манетти только что закончил восхвалять величие купола, произнеся речь, написанную специально для этого случая и озаглавленную Oratio de secularibus et pontificalibus pompis[55].

Кардиналы зажгли свечи, которые стояли перед двенадцатью деревянными статуями апостолов, выполненными Филиппо Брунеллески. Едва двенадцать язычков пламени начали ритуальный танец в наполненном благоуханиями цветов и ладана воздухе, как понтифик кивком пригласил хор начать песнопения: Гийом Дюфаи, дабы отпраздновать долгожданное освящение собора, специально написал мотет Nuper rosarum flores[56].

Удивительно чистые голоса певчих, следуя музыкальному рисунку смелого произведения, летели ввысь, а папа Евгений IV начал расставлять на алтаре реликвии, среди них палец Иоанна Крестителя и мощи Зиновия Флорентийского – покровителя собора Санта-Мария дель Фьоре.

Мотет продолжался, голоса певчих плыли, растекались между сводами, созданными Арнольфо ди Камбио[57]; они переплетались в этих чудесных, так удивительно спроектированных пространствах.

Козимо ощутил, как его любимый город наконец наполняется гармонией. Впервые, после бесконечно долгих ста сорока лет, под сводами и куполом своего главного собора Флоренция представлялась ему не раздираемой распрями, а единым целым, где мысли и устремленья всех горожан слились в волшебный, ласкающий душу и взор унисон.

Взгляд Козимо на мгновение приковали к себе ослепительно-белые лилии – их грациозные короны первыми украсили центральный и боковые нефы и главный алтарь: казалось, они распустились раньше времени, будто сама природа, пожелавшая внести лепту в день триумфа и радости, дала на то свое молчаливое согласие.

Козимо теперь мог с уверенностью смотреть в будущее: он являлся полноправным правителем города и находился под защитой папы, с которым ему удалось за последние два года построить крепкие и искренние отношения.

Старший Медичи перевел взгляд на свою семью. Контессина в платье цвета слоновой кости была дивно хороша, впрочем, как и Джиневра и их сыновья. Наверное, это отметил и Лоренцо, не сводивший глаз с близких.

Песнопения продолжались. Что-то необычайно прекрасное было в этой мелодии, завладевающей сердцем и разумом. Козимо позволил прекрасным звукам увлечь себя и закрыл глаза.

Как бы ему хотелось уметь написать подобной красоты музыку, он бы даже, наверное, отдал все, чем распоряжался их банк, лишь бы только ему удалось составить такой мотет или, скажем, торжественную мессу! Он почувствовал, как душа его взмывает над нефами, устремляется к барабану, потом выше, к самой верхушке купола. Мысли витают в воздухе, а напряжение, страхи, заботы как по мановению волшебной палочки исчезают.

Козимо взглянул на Джованни и улыбнулся. У него имелись грандиозные виды на сына. Конечно, он очень любил Пьеро, однако старший не имел той решимости и настойчивости, коей обладал брат. Младший старательно и прилежно учился и, будучи далек от того, чтобы терять время в пустых мечтаниях, извлекал пользу из полученных знаний и уже проявлял себя внимательным и рачительным казначеем. Козимо подумалось, что жажда действовать, свойственная Пьеро, на деле являлась ответом на доставшиеся ему от природы слабое здоровье и хрупкое телосложение, из-за чего тот, похоже, очень переживал. Откровенно говоря, Козимо не сомневался, что болезненность и худоба крайне удручали его старшего сына и что втайне он из-за этого страдал. И все же, несмотря на мрачный и склонный к меланхолии характер, Пьеро много путешествовал и проявлял необыкновенные способности к изучению языков – в этом ему не было равных. С другой стороны, Козимо следовало быть реалистом: он солгал бы себе, ежели допустил бы мысль, что самые большие свои надежды возлагает не на Джованни. Он намеревался вскорости поставить младшего во главе филиала банка в Ферраре. А со временем сын мог бы сделать себе карьеру в политике. Джованни хорош собой, силен, высок и строен. Обладает живым темпераментом, острым умом… Если разобраться, пожалуй, единственная его ахиллесова пята – склонность к излишествам. С другой стороны, сын очень и очень нравится окружающим. Девушки строят ему глазки. Для такого дня Джованни выбрал небесно-голубое фарсетто: цвет удивительно шел к его озорному лицу, с которого вызывающе и с хитринкой смотрели огромные лучистые глаза; коротко стриженные волосы аккуратно причесаны – весь облик младшего отпрыска являл собой воплощение живости ума и жажды жизни, и потому личность его притягивала к себе немало взглядов.

В общем, Козимо наконец чувствовал себя уверенным, защищенным, любимым, будущее сулило ему радужные перспективы – чего еще желать?

Но именно в это мгновение, когда Козимо, позволив себе увлечься мелодией, предавался мечтам, он вдруг понял, что никогда прежде его представления о реальности так далеко с ней не расходились. Потому как его взгляд, скользнувший по толпящимся позади людям, уцепился за что-то блистательное и в то же время порочное.

Поначалу он не сумел бы сказать, что привлекло его внимание, хотя какую-то долю секунды совершенно отчетливо видел нечто прекрасное и мрачное, манящее и тревожное, испускающее из глубины нефа дьявольский свет.

Когда Козимо удалось приглядеться получше, сомнений не осталось; он вмиг ощутил, как вся его уверенность и