Цвета истины - Кристин Ханна

Глаза Виви-Энн остекленели, смотрела она дико, и Вайноне стало страшно. Плохи дела.

В глубине дома заплакал Ноа.

– Ответь мне, – резко сказала Виви-Энн, – ты на самом деле думаешь, что он трахал Кэт? Ты же видела нас вместе.

Вайнона видела, как отчаянно Виви-Энн пытается убедить ее. Она знала, что ей только нужно притвориться, будто она согласна с сестрой, и тогда, может быть, они смогли бы постепенно преодолеть возникший между ними разрыв.

Но иногда, если ты кого-то любишь, нужно быть сильной, нужно говорить правильные вещи. Виви-Энн явно разваливалась на части. Она не в себе. Вайнона, может быть, и не особо разбирается в системе уголовных наказаний, но верить в чудеса точно не стоит.

Она подошла к сестре. Виви-Энн чем-то напоминала одну из тех несчастных, замученных лошадей, которых она опекала, – ужасно напуганная, готовая отпрянуть.

– Эта ситуация тебя убивает, – сказала Вайнона как можно мягче. – Ты веришь в невозможное…

– Его обязательно освободят.

– Я действительно сидела в зале суда и видела правду, на которую ты пытаешься закрыть глаза. Он…

– Не говори этого, Вин.

– Ты сама это знаешь, Виви. Как иначе. Он виновен. Тебе надо…

Виви-Энн влепила ей такую пощечину, что Вайнона пошатнулась.

– Вон из моего дома. Я с тобой больше не буду разговаривать. Никогда.

Глава семнадцатая

Время со скрипом шло вперед.

1997 год.

1998.

1999.

Аврора много раз пыталась примирить родных, но в сердце Виви-Энн, сжавшемся в комок, не было места для прощения, да, по правде говоря, она и не пыталась найти его. Отец и Вайнона нанесли ей слишком глубокую рану. По субботам Виви-Энн оставляла Ноа у Авроры и два с половиной часа ехала в тюрьму, чтобы посидеть за грязной перегородкой из оргстекла и поговорить с Далласом по черной телефонной трубке. Рой подавал ходатайство за ходатайством, но каждый маячок надежды разбивался о скалы. Ей казалось, будто она привязана к каким-то дьявольским качелям, которые, каждый раз поднимаясь и опускаясь, забирают частичку ее души. Рой наконец позвонил сказать, что последняя апелляция отклонена судом штата Вашингтон, однако тут же быстро добавил: «Но не беспокойтесь. Я подам ходатайство в федеральный суд». И она старалась верить, а месяцы сменяли один другой.

Продолжать жить она могла, только притупив все остальные чувства. Днем она глотала ксанакс, как мармеладки, и благодаря таблеткам могла улыбаться, и разговаривать, и притворяться, что живет как все. Аврора была ее опорой, ее якорем. И все же вечером, оставшись одна, Виви-Энн слишком много пила и слишком крепко прижимала к себе сына или же вовсе не обращала на него внимания. Иногда она просто сидела, раскачиваясь под музыку в своей голове, слышала, как Ноа плачет или зовет ее, и пыталась вспомнить, как она ласкала Далласа, сжимала его в объятиях. Эти воспоминания ускользали от нее, а без них ей нечего было противопоставить своему оцепенению, и она сдавалась, проваливаясь в глубокий, тяжелый сон на диване.

Из-за субботних свиданий она многое пропускала. Без нее Ноа впервые поехал на трехколесном велосипеде, без нее отметил праздник зимы в садике, и даже в тот день, когда ему исполнилось четыре года, Виви-Энн не было дома. Тогда она сказала себе, что Ноа еще маленький и если она скажет ему, что день рождения у него в воскресенье, он поверит – и он поверил, – но Аврора посмотрела на нее с такой жалостью, что Виви-Энн пришлось отвернуться. Уже после вечеринки, когда все праздничные украшения оказались в мусорке, она выпила так много текилы, что утром не смогла вести занятия.

И вот настал октябрь 1999 года, суббота. После ареста Далласа прошло почти четыре года.

Она сидела на тюремной парковке и смотрела на серые стены сквозь лобовое стекло, которое заливал сердитый дождь. Тяжелые струи так молотили по стеклу, что оно словно шевелилось, гнулось под этими ударами, искажая внушительную бетонную громаду тюрьмы строгого режима. Виви-Энн видела этот комплекс зданий в разную погоду, но даже когда солнце ярко светило на голубом небе и зеленела трава, тюрьма выглядела мрачно и угрожающе. В дождь же гнетущее строение как будто сиротливо жалось к холму, вместо того чтобы дерзко возвышаться на его фоне.

Она на автопилоте прошла контроль, уже почти не обращая внимания, как здесь страшно. Теперь она по-настоящему замечала только звуки: хлопанье дверей, щелканье замков, далекий гул разговоров на повышенных тонах.

Она заняла свое обычное место в кабинке слева и принялась ждать.

– Привет, Виви, – сказал Даллас, сев напротив, по ту сторону перегородки.

Лишь сейчас, в комнате свиданий, она смогла улыбнуться. Ее повседневная жизнь осталась за тюремными стенами, пустая, ненужная, а здесь, рядом с ним, она чувствовала себя живой. Каким бы безумием это ни казалось, она была рада видеть его, быть рядом с ним, хотя они и не могли прикоснуться друг к другу. Его имя прозвучало как молитва. Она достала из кармана последнюю фотографию Ноа. Шестилетний мальчуган в бейсболке широко улыбался, держа в руках биту.

Даллас не отрываясь смотрел на фотографию, протянул руку, будто на этот раз между ними не было стеклянной преграды.

Виви-Энн знала, что он видит: большого мальчика. За годы, проведенные Далласом в заключении, лицо его сына изменилось. Ноа вытянулся, похудел, теперь он уже больше не малыш. И он забыл папу, перестал спрашивать, где он.

– Он по тебе скучает, – солгала Виви-Энн.

– Не надо, – сказал он. – У нас не так много времени осталось. Давай хотя бы быть честными.

Зря она ему соврала. Их разделяли колючая проволока, оргстекло и бетон, но связь между ними от этого не ослабевала.

– Если бы ты только разрешил мне привести его к тебе…

– Мы это уже обсуждали. Нечего ему меня здесь видеть. Лучше пусть забудет меня.

– Не говори так.

После этого оба замолчали, лишь глядели друг на друга сквозь грязный пластик, держа в руках черные телефонные трубки. Сказать им было нечего. Виви-Энн не знала, сколько продолжалось это молчание, но когда прозвенел звонок, означавший конец свидания, она от неожиданности вздрогнула.

– Ты выглядишь уставшей, – сказал Даллас.

Она бы хотела притвориться, будто не понимает, о чем он, снова соврать ему, на этот раз растерянно улыбнувшись, но она знала, что на ее лице, в ее измученных глазах он видит правду. За годы его тюремного заключения все труднее и труднее стало делать вид, что их ждет какое-то иное будущее. Оба очень похудели, и в прошлом месяце Рой сказал, что они похожи на ходячих