Цвета истины - Кристин Ханна

мертвецов. У Далласа всегда были выраженные скулы, теперь же щеки ввалились, вены и жилы на шее выступали как корни деревьев, залегающие близко к поверхности почвы. Он выглядел изнуренным.

Время оставило свой след и на лице Виви-Энн, каждое утро она видела в зеркале, как изменилась. Даже волосы потускнели и свалялись: слишком редко она их стригла, слишком мало ухаживала за ними. В ее тридцать два года ей можно было дать лет на десять больше.

– Мне тяжело, – тихо сказала она.

– Ты еще пьешь эти таблетки?

– Почти нет.

– Врешь, – сказал он.

Она посмотрела на него, и от любви стиснуло в груди.

– А ты как справляешься?

Он откинулся на спинку стула. Они редко так разговаривали, редко оставляли тропу притворства и ступали на твердый цемент реальности.

– Во дворе я нахожу свободное место и стою там, закрыв глаза. Если повезет, шум вокруг напоминает топот копыт.

– Ренегат, – сказала она.

– Я помню, как скакал на нем… в ту ночь.

Их глаза встретились, воспоминания были такими яркими.

– Наш первый раз… – прошептала она.

– А ты как справляешься?

Таблетки. Алкоголь. Она отвела глаза, надеясь, что он ничего не заметил.

– У меня на крыльце висят китайские колокольчики, которые мама сделала. Когда она заболела, она отдала их мне и сказала, что если я внимательно прислушаюсь, то услышу ее голос в их звоне. И я слушаю. И слышу. – Она снова посмотрела на него. – Теперь я и тебя слышу. Иногда я жду ветра…

Она замолчала. С воспоминаниями дело такое – они как оборванные электрические провода. Лучше близко не подходить.

– От Роя новости были? – спросила она.

– Нет.

– Но скоро он с нами свяжется, – сказала Виви, пытаясь верить своим словам. – Федеральный суд рассмотрит твое дело. Вот увидишь.

– Конечно, – сказал он. А потом встал: – Мне пора.

Повесил трубку и отступил назад.

– Я люблю тебя, – сказала она.

Он беззвучно произнес те же слова и ушел. Дверь за ним захлопнулась.

Она так долго сидела, глядя на пустую кабинку, что охранница похлопала ее по плечу.

Извинившись, Виви-Энн встала и ушла.

Дорога домой как будто заняла больше времени, чем обычно. Милю за милей она пыталась восстановить душевное равновесие. Слишком о многом ей теперь нельзя было думать, и если хорошенько сосредоточиться, иногда удавалось сдержать страх. По крайней мере, в светлое время суток. Ночи – отдельный ад, ведь даже таблетки, хоть она и превышала дозировку, помогали не всегда.

В городе она убрала ногу с педали газа и поехала медленнее. Повсюду она видела признаки того, что пока она зависала в серо-черном мире системы уголовных наказаний, жизнь шла своим чередом. Деревья на Главной улице пылали всеми красками осени, а первые умирающие листья уже начинали облетать. Магазин упряжи рекламировал ежегодную распродажу, в витрине аптеки поселились призраки и тыквы.

Сладость или гадость, миссис Рейнтри?

Вздрогнув, она нажала на газ. Старый пикап, закашлявшись, дернулся вперед.

На ранчо она припарковалась среди деревьев и посмотрела на часы. Уже три часа. Значит, у нее всего лишь час, чтобы накормить лошадей, и пора будет забирать Ноа у Авроры.

Ноа.

Вот еще одна правда, которую она пыталась отогнать от себя. Она никудышная мать. Она любит сына, как воздух и солнечный свет, но каждый раз, когда смотрит на него, у нее будто отмирает кусочек сердца.

Надо это менять. Завтра она перестанет принимать ксанакс и вернется к нормальной жизни. Придется, хочет она того или нет.

Поставив цель, она почувствовала себя чуточку лучше (она и раньше ее себе ставила, но на этот раз настроена была серьезно, на этот раз у нее все получится) и направилась в сарай, где хранились запасы люцерны на неделю. Открыв дверь, она выкатила тачку и наполнила ее сеном.

В конюшне она включила свет и начала кормить лошадей, переходя из стойла в стойло. Здесь на нее, как обычно, снизошло умиротворение, и она уже почти улыбалась, открывая дверь в стойло Клем.

– Привет, девочка, ты по мне скучала?

Кобыла не заржала в ответ, не замахала хвостом.

Виви-Энн все поняла, как только увидела Клем. Лошадь лежала, привалившись к деревянной стене, массивной седеющей головой вперед.

Виви-Энн застыла, зная, что стоит ей пошевелиться, и она не выдержит, упадет. Даже дышать было трудно. В этот момент, в холодной знакомой конюшне, самом любимом месте в целом мире, она вспомнила все о своей замечательной лошади. Они прожили вместе целую жизнь.

Помнишь, как ты наступила в осиное гнездо?.. Как ты перепрыгнула через канаву, а я приземлилась в кустах ежевики?.. Как мы впервые стали лучшими в штате?

Сглотнув, Виви-Энн шагнула вперед и упала на колени в бледно-розовую стружку у живота Клем. Потрогала непривычно холодную шею. Ей столько хотелось сказать этому прекрасному животному – последнему звену, связывавшему ее с матерью, – но теперь это уже невозможно. Горло Виви-Энн как будто распухло, глаза щипало. Как она будет жить без Клем? Особенно теперь, когда она так много уже потеряла?

Она почесала поседевшие уши Клем.

– Надо было тебя на солнышко выводить, девочка. Я знаю, как тебе не нравится это темное стойло.

Тут она подумала о Далласе и его камере, и ее переполнили одиночество и печаль. Она легла, свернувшись калачиком, прижавшись к мягкому боку лошади, и закрыла глаза.

Прощай, Клем. Передавай маме привет.

А время все шло – ползком, спотыкаясь, медленно, но неуклонно. Двухтысячный год слился в мутное пятно серых пустых дней и бесконечных ночей. Ноа пошел в подготовительный класс в пять лет (слишком рано, думала Виви-Энн, она бы подождала еще годик, так бы они и сделали, будь Даллас дома), в секцию бейсбола в шесть, а футбола – в семь. Все его матчи по субботам она пропустила – еще один повод чувствовать себя виноватой. Аврора всегда предлагала поехать с ней в тюрьму, но Виви-Энн отказывалась. На такое она была способна только одна.

Наконец, уже в начале сентября 2001 года, раздался долгожданный звонок.

– Мистер Лавджой хотел бы встретиться с вами сегодня.

Хорошие новости, Виви-Энн в этом не сомневалась. Ни разу за годы тюремного заключения Далласа Рой не просил Виви-Энн приехать на встречу, не приглашал в свой кабинет.

Слава богу, – думала Виви-Энн, собираясь.

Эти два слова пронеслись по ее мозгу, будто бегун, несущийся под гору, больше ни о чем другом она думать не могла.

Выезжая из города, она остановилась около школы и забрала Ноа. После всего, что они пережили, он заслуживает услышать хорошие новости вместе с ней.

– Я большую перемену пропущу, – сказал