Крещение Руси и её загадки - Никандр Матвеевич Левитский

Конечно, г. Матченко слишком быстро и спешно порешил, что Василев до 988 г. даже и не существовал; ему по крайней мере следовало бы обратить внимание на то предание, более древнее летописной повести, которое предполагало крещение Владимира возможным именно в этом городе. Называя держащихся такого мнения «несведущими право», автор летописной повести совсем не дает понять, что во время принятия христианства Владимиром Василева не было, чем, безусловно, доказывалась бы полнейшая несостоятельность несогласного с ним предания; отсюда одно из двух следствий: или Василев существовал до 988 г., и, значит, не прав г. Матченко, или, если этот город основан после крещения Владимира – в 988 г., а может быть, и позднее, то автор летописной повести, которому защитники летописи усвояют уменье разобраться в различных сказаниях о месте Владимирова крещения, на самом деле далеко не был так проницателен – город, не существовавший до 988 г., принял за существовавший и не в состоянии был указать явную неправдоподобность древнего предания, голословно лишь назвав его неправильным. Ни тот, ни другой вывод, думаем, не может говорить в пользу защитников летописи.

Далее Кирпичников признает, что крещение (личное) Владимира могло встретить противодействие со стороны горячих приверженцев язычества.

Не так думает г. Матченко. «Приступить решительно к крещению народа, – говорит он, – Владимир мог еще бояться, но за свое собственное, при той симпатии, которою он пользовался в среде дружины, не было к тому решительно никакого основания»[399]. В другом месте тот же автор, в некоторое несогласие с собою, признает даже, «что никакого нет основания к предположению, чтобы Владимир боялся выступить и на подвиг крещения народа из опасения возмущения»[400]. Нелегко согласить подобные рассуждения защитников летописи: они относятся между собою почти как противоположности, как положение и отрицание. Какой же на самом деле должен быть дан ответ на вопрос: могло ли крещение Владимира встретить противодействие язычников, или же подобное опасение не имело решительно никакого основания?

По мнению Кирпичникова, сопротивление воле князя могло проявиться гораздо слабее, когда Владимир вернулся в Киев с победоносною и окрещенною дружиною. Г. Завитневич думает точно так же, предполагая, что Владимир заявил о своем переходе в христианство только по возвращении из Корсунского похода, хотя лично крестился раньше. А г. Матченко относится к такому предположению с крайним скептицизмом и возможность сильного и опасного сопротивления князю признает не заслуживающей доверия. Опять разногласие между защитниками летописи! Разве оно не показывает, как слабы даже те доводы, которые самоуверенно выставляются могущими выдержать самую строгую критику, но которые на самом деле плохо признаются даже и самими защитниками летописи. Подвергать подобные разногласящие друг другу доказательства подробному и нарочитому разбору не представляет, полагаем, необходимости. Впрочем, нужно заметить по поводу мнения Кирпичникова, что если Владимир опасался противодействия язычников в случае своего крещения, если он считал за лучшее приступить к крещению народа по возвращении в Киев из похода с победоносною и окрещенною дружиною, то отсюда никак не вытекает необходимое следствие, что и принять христианство он должен был именно в Корсуни. Мысли, подобные сейчас указанным, высказываются и противниками летописи (напр., Голубинским и Завитневичем), следов., основанное на них доказательство есть меч обоюдоострый…

Но защитники летописи, в согласии между собою и в противоположность своим противникам, утверждают, что Владимир должен был принять новую веру в новом месте, с возможно большею торжественностью, которая была бы вполне достойна государя великого народа.

Несколько выше мы замечали, что для сообщения полной торжественности акту крещения Владимир, по примеру своей бабки, мог бы отправиться в Константинополь; ужели он не достоин креститься там? Но св. князь дошел только до Корсуни. Возможность и важность такого замечания сознает г. Матченко и тщетно пытается ослабить его[401]. Но почему Владимир непременно должен был добиваться торжественности своего крещения? Если он принял христианство по убеждению в превосходстве его пред язычеством, в чем нельзя сомневаться и по мнению защитников летописи[402], то к чему же погоня за внешностью, за обстановкой, за пустой формой, которая притом приобреталась ценою немалых усилий и предприятий рискованных? Говорят, того требовало достоинство государя великого народа, т. е., говоря иначе, пустое тщеславие или гордость; совместим ли этот порок с действительным убеждением Владимира в превосходстве христианства, с его искренним желанием принять святую веру? Да едва ли и сам Владимир, считавший себя сильным брать дань только с народов, носящих лапти, а не сапоги[403], был слишком высокого мнения о своем княжеском достоинстве. Здесь нам невольно припоминаются следующие справедливые слова Голубинского: «Когда предполагают во Владимире гордость могущества и славы и крайнюю щекотливость этой гордости, то представляют его себе каким-то Тамерланом, завоевателем полусвета, чего на самом деле вовсе не было и без чего предполагаемая в нем гордость становится совсем невероятною, заставляя воображать его человеком до последней степени смешным»[404].

Указывают на то, что Владимир при своем крещении не мог же «не соблюсти и по отношению к себе лично, как князю, известного рода этикета»[405]. Уж не ради ли этого этикета нужно было затевать войну, осаждать Корсунь, грозить Константинополю, стращать византийских императоров, тратить время, деньги, войско при крайней еще сомнительности благополучного окончания военного похода?. Возникает даже такой вопрос: о чем же Владимир более заботился – об этикете ли и торжественной обстановке своего крещения, или же о принятии новой веры, в истинности которой он был уже убежден?!

Нет! Не с пустыми мечтами о своем достоинстве, не с заботами о торжественности приступил Владимир к святому таинству крещения, возрождавшему его к новой жизни!

«Како взыска ты Христа?» – спрашивает митр. Иларион, обращаясь к крестителю земли Русской. И отвечает: «…не виде апостола, пришедша в землю свою… не виде бес изгоняща именем Христовым, болящий здравующа… без всех сих притече ко Христу, токмо от благаго смысла и остроумия разумев, яко есть Бог един, Творец видимым и невидимым, небесным и земленым, и яко посла в мир спасения ради возлюбленного Своего Сына. И си помыслив, вниде в святую купель»[406]. Вот с какими помыслами приступил Владимир к крещению!

Мних Иаков указывает, что Бог просветил сердце князя Владимира принять крещение[407], а преп. Нестор, как бы в пояснение этих слов «Похвалы», говорит, что Владимиру было какое-то особенное откровение и призвание свыше, «некое занятие», подобное тому, которое в древности было Плакиде («иди и крестися»), явление Божие, сделавшее его христианином[408]. Почему же Владимир, сам шедший навстречу христианству, просвещенный свыше, призванный к перемене веры, непременно должен был