Месопотамия - Оливье Гез

Однажды утром, когда сильная песчаная буря накрыла палубу корабля охристой пеленой, Филби сказал Фейсалу, что багдадский накиб – очень влиятельный человек, с которым принцу еще предстоит познакомиться, – не хочет его видеть в качестве монарха: ненавидит шерифов из Мекки наравне с шиитами. И так постоянно… Бедный Фейсал все больше унывал, а Филби продолжал свои диатрибы:

– Я старался оспаривать его слова, мисс Белл, но я плохо знаю страну. – Корнуоллис промокнул лоб. – Вы должны успокоить Фейсала. Тем более уверен, вы и сами видели – накиба аль-ашрафа вчера не было на вокзале.

* * *

Отсутствие старика – «по причине недомогания», объяснил тем утром кто-то из его приближенных, – огорчило Гертруду. Как и манера Фейсала говорить: хиджазский акцент принца был слишком заметен, а его речь изобиловала египетскими и сирийскими словечками и турецкими оборотами. «Надо будет поработать над арабским Фейсала», – решила мисс Белл. Учитывая рассказ Корнуоллиса, это было не единственной проблемой: пора было готовить население к избранию монарха – как было решено в Каире, организовать среди местных движение в поддержку эмира и дать принцу несколько советов о том, как «приручить» его будущее королевство. Гертруда прекрасно понимала, какая задача перед ней стоит и как мало у нее времени на решение: церемония коронации, которую держали в секрете, планировалась на конец августа. В Лондоне Черчилль был мрачен – его не назначили канцлером казначейства, – терял всякое терпение и засыпал верховного комиссара телеграммами: почему арабский махараджа еще не взошел на трон? Для начала было необходимо избавиться от Филби.

– Нам не нужен саботажник. Я страшно на него зла, уж если он захотел уйти в отставку – пусть уходит, – сказала мисс Белл сэру Перси. Кокс не без сожаления отстранил Филби – его помощник тоже увлекался птицами. Когда Филби в последний раз встретил Гертруду в офицерской столовой, он бросил ей:

– Браво, мисс Белл, вы выиграли эту партию.

Гертруда ответила, что выиграла не она, а правительство Его Величества – победа всегда будет за ним.

Но без одобрения накиба двери Багдада были закрыты для Фейсала. После «злополучного» исчезновения Талиба Кокс убедил религиозного лидера не пытаться завладеть короной. Но старик по-прежнему был настроен против прихода к власти Хашимитского принца, «слишком мягкого», чтобы править Ираком.

– Вашему Величеству стоит сделать первый шаг ему навстречу, – посоветовала Гертруда Фейсалу.

Поначалу он отказался, но быстро передумал, ведь арабская пословица гласит: «Хочешь, чтобы корова дала молоко, будь с ней ласков». На следующий же день Фейсал явился к старику в сопровождении Гертруды и своей свиты, подарил ему старинный свадебный сундук, окованный узорчатыми медными пластинами, и пожелал аль-Гайлани отличного самочувствия и «железного здоровья».

– Пройди тысячу шагов, чтобы навестить больного, две тысячи, чтобы помирить двоих, и три тысячи, чтобы почтить Всевышнего, – сказал принц и поклонился.

Накиб был тронут, однако продолжил настороженно относиться к Фейсалу. Все ближайшие дни напролет мисс Белл доказывала аль-Гайлани, что претендент на трон – мудрый и набожный человек с возвышенными идеалами, что Фейсал – опытный военачальник и на самом деле куда сильнее, чем можно подумать, глядя на его хрупкое телосложение. Гертруда добилась своего 7 июля: аль-Гайлани решил устроить ужин в честь Фейсала. Он собрал во дворе своего дома сотню гостей, влиятельных людей Багдада, и представил принца им всем – начиная с самых знатных, сидящих на крыше, впервые освещенной электрическим светом. При встрече накиб и Фейсал обнялись, а затем, взявшись за руки, вышли к гостям и закрепили свой союз, разделив хлеб и соль. «Накиб вел себя с Фейсалом как с королем. Мы сейчас пишем историю», – по возвращении с ужина написала Гертруда отцу.

Обеды, банкеты и приемы следовали один за другим. Огромные столы, за которыми вспотевшие гости произносили долгие речи, читали молитвы, а потом поглощали целые блюда баклажанов, горы мяса и фаршированной финиками и виноградом птицы. Мисс Белл решила, что это лучший способ подружить Фейсала и его будущих подданных. Она восседала по правую руку принца: хозяйка церемонии, единственная женщина среди сотен бородачей в тюрбанах и британо-индийских офицеров. Эмир мало ел, много курил и не позволял себе ни зевать, ни разминать ноги во время нескончаемых скучных разговоров. Несмотря на изнурительную жару и бесконечный поток просьб от гостей, которых ему представляла Гертруда, Фейсал держался безупречно. Он втягивался в игру. Оказалось, что этот молчун – талантливый оратор и великолепный дипломат. Восемнадцатого июля с балкона большого дома главного раввина ниспадали шерифские флаги, а во дворе был расставлен большой навес. Женщины и дети высыпали на балконы в надежде рассмотреть принца. Обещание британцев, что страной будет править араб-мусульманин, встревожило евреев – они боялись снова оказаться гражданами второго сорта, как это было при османах. Некоторые из них даже подали прошение о британском гражданстве. Фейсал, отвечая на шумные приветствия, поспешил успокоить багдадских евреев. После того как он получил из рук раввина экземпляр Вавилонского Талмуда и список десяти заповедей, записанных золотыми чернилами, принц поцеловал Тору, а потом произнес речь:

– Есть страна, которая называется Ираком, а ее обитатели – иракцами… Мы все произошли от Хама, сына Ноя и отца семитов, мы все принадлежим к одному достойному народу. В Ираке нет никакой разницы между иудеем, мусульманином или христианином.

Десять дней спустя Фейсал снова ярко о себе заявил, на этот раз под черным шатром в Эль-Фаллудже на берегу Евфрата. Всадники, мчась во весь опор, сопровождали «форд» принца до самого шатра. Сотни местных обитателей с нетерпением ждали прибытия наследника Пророка: на этот раз он должен был проводить их ежегодное собрание. Фейсал выслушал их прошения и жалобы, а потом по приглашению предводителя племени, союзника британцев, опасавшегося перехода власти к Хашимитам, поднялся на помост и произнес речь. С первых же слов Гертруда увидела, что Фейсал в своей стихии. Он узнал пропитавшие здешний воздух запахи козьей шерсти, ферментированного масла смэн[90], потухшего угля и коптилен, на которых готовили мясо эти молчаливые воины. Они с принцем говорили на одном языке – языке пустыни, – на котором Фейсал приветствовал своих бойцов во время антитурецкого восстания и на котором он окрикивал Лоуренса. Только сейчас Гертруда вспомнила, что раннее детство Фейсала прошло среди бедуинов. Он инстинктивно понимал этих сухопарых смуглых людей, вскормленных под раскаленным небом верблюжьим молоком; он один из них, их прирожденный вождь.

– Братья мои! Я не чужой вам.