Месопотамия - Оливье Гез

Когда в мае Даути-Уайли вернулись из Константинополя, Гертруда собиралась уехать в экспедицию в Гималаи. Она отменила эту поездку и встретилась с супругами. Все трое наслаждались хорошим вином, закусывали его кубиками чеддера и болтали обо всем на свете – точно, как в Конье счастливым летом их знакомства. Однажды майор пришел на встречу один. Оказалось, что отец Джудит сломал ногу и ей пришлось уехать в Бристоль на неделю-другую, пока один из братьев не сможет ее подменить. Тогда Гертруда предложила майору провести несколько дней в Раунтон-Грейндж. Ее приглашение было внезапным порывом, который не успели сдержать ни воспитание, ни страх. Дика не пришлось упрашивать – он тут же согласился.

Возвращаясь тем вечером к мачехе, Гертруда сначала почувствовала себя виноватой, а сев в поезд до Йоркшира, принялась себе лгать. Она не делала ничего плохого: Дик был просто другом, ему надо было развеяться после полугода тяжелого труда в Константинополе. Тем более он предупредил свою жену. Джудит не видела ничего неподобающего в этой короткой поездке, «визите вежливости», как это назвал Дик. К тому же он наверняка не приедет. До последнего момента Гертруда словно была уверена, что Дик не появится: она ужасно нервничала вечером его приезда, запланированного через два дня после ее прибытия в Раунтон-Грейндж. Мисс Белл курила сигарету за сигаретой и с колотящимся сердцем мерила шагами перрон. Она расслабилась, только когда увидела, как Дик выходит из вагона. Петлицу его светлого льняного костюма украшала красная гвоздика. Майор тепло поприветствовал Гертруду и протянул ей коробку шоколадных конфет. Мисс Белл была на седьмом небе: на какое-то время Дик оказался в ее распоряжении.

На следующий день Гертруда пулей выскочила из постели: она не хотела терять ни минуты. Каждый миг был бесценен, ведь завтра в это время майор Даути-Уайли должен будет уехать, и кто знает, будет ли он принадлежать только ей еще хоть раз. Гертруда запечатлела в памяти мельчайшие детали этого утра, например лазурный цвет рубашки, которую Дик надел под пиджак к завтраку, порез от бритвы на его подбородке, восхищение, охватившее майора в домашней библиотеке Беллов: «Я бы неделями отсюда не выходил!» – восхитился он, изучая полки с редкими книгами и огромными фолиантами, что тянулись вдоль стен, как дикий виноград. Запомнилось Гертруде, и с каким волнением Дик стоял перед могилой ее матери рядом с семейной церковью, и как нашел общий язык с ее отцом. Хью Белл проникся симпатией к внезапному гостю дочери – женатому мужчине без титула и состояния. Майор поначалу сидел за столом с напряженной прямой спиной, однако уже скоро его красивые руки – вовсе не лапы имперского служаки – ловко порхали над клавиатурой инкрустированного перламутром и украшенного цветочными орнаментами фортепиано, которое металлургический магнат преподнес своей супруге в подарок. Дика смутило великолепие украшенного резьбой и картинами особняка и достаток его хозяев – майор Даути-Уайли не думал, что можно быть настолько богатыми: поместье с собственной мельницей и оранжереями походило на целый город. Однако любезность и гостеприимство Беллов быстро заставили его забыть о неудобстве. Вечером в Раунтон-Грейндж отпраздновали день рождения Дика. «Весьма рассудительный и дельный джентльмен», – шепнул Хью дочери после ужина.

Гертруда и Дик гуляли по лесу. Их лица ласкал теплый ветерок, сквозь листву падали лучи солнечного света. Гертруда выбрала соломенную шляпку с широкими полями, украшенную зеленым шнуром. Когда они встретились с Диком после обеда, оказалось, что на нем канотье с лентой того же цвета, это позабавило обоих. Когда майор Даути-Уайли и мисс Белл смеялись над усами карпов в японском пруду – они точь-в-точь походили на усы старых солдат, – раздался треск веток, и им навстречу выпрыгнула косуля. Увидев людей, она бросилась наутек.

– Подпрыгивает через каждые три-четыре шага, совсем как антилопа, – сказал майор.

Гертруда рассмеялась, а Дик принялся рассказывать ей о пейзажах и фауне Судана – места его первого назначения в Африке. Тем временем пейзаж сменился: лес закончился, и начались поля, где издольщики собирали урожай ржи и пшеницы. Крестьяне издалека поприветствовали Гертруду и Дика, а в скором времени с ними поравнялись мать и ее малютка-дочка. Хорошенькая румяная девочка с большими зелеными глазами расплылась в улыбке, сделала реверанс и протянула корзину с собранными фруктами. Майор чмокнул ее в щечку, взял из корзины грушу и с аппетитом ее надкусил.

– Никогда не ел вкуснее, – восхитился он.

Девочка сказала, что поблизости пасутся ягнята, «бело-розовые, как кролики», и предложила Гертруде и Дику сходить ими полюбоваться вместе с ней и ее мамой. Крестьянка попросила прощения за назойливость дочери, но Дик ответил, что «посмотреть на ягнят – отличная идея», и дальше компания продолжила путь по лугам, усеянным лютиками и маками, под предводительством распевающей песни малышки. Ягнята куда-то пропали, зато неподалеку паслись красивые, крупные темно-гнедые лошади с блестящей от пота шерстью. Дик поднял девочку, она с удовольствием гладила лошадей по шеям, а те радостно размахивали хвостами.

Потом крестьянка с дочерью вернулись в поля, а мисс Белл привела майора к дубу, который отец посадил, когда умерла ее мать.

– Эта поляна была моим тайным укрытием. Я сбегала от гувернантки, устраивалась у корней этого дерева и читала книги вслух – надеялась, что мама меня слышит. – Гертруда разулась и растянулась на зеленом ковре травы, ее огненная шевелюра засияла на солнце. С ветки на ветку прыгали дрозды, а в воздухе витал аромат лета: пахло скошенной травой и созревшей пшеницей. Дик, зажав колосок в уголке рта, чуть поколебался, а потом улегся рядом с Гертрудой и раскинул руки. Гертруда ему рассказала, как нелегко ей было в первые годы после смерти матери: повторная женитьба отца и рождение сводных братьев и сестер «причинили ей боль». Маленькая Гертруда всеми силами пыталась завладеть вниманием отца и без конца бедокурила. Несмотря на то что со временем ее отношения с Флоренс улучшились, Гертруда была уверена, что мачеха осуждает ее «полную приключений беспокойную жизнь».

Гертруда и Дик молча лежали в нескольких сантиметрах друг от друга и смотрели на вереницу диких гусей, что тянулась через усыпанное облачками небо. Ветер лизнул ступни Гертруды и дунул в складки ее платья. По ее телу пробежала приятная дрожь. Она полуприкрыла глаза: по животу и ногам растекалось тепло, а взволнованное сердце колотилось так, словно Гертруда оказалась на вершине пустынной дюны или на горном пике. Как-то она сказала майору, что обожает безмолвие свободных просторов. Дик ответил,